— Федя, здорово! Что это с нами? Я думал, тут и помрём… Не знаю, сколько вот так лежим.

Кирилл и Петя тоже старались что-то сказать, но разобрать их шелестящие речи было нельзя.

Каюр обрадовался и удвоил свои усилия. Он успокаивал больных, трогательно заботился обо всех сразу и каждом в отдельности, беспрерывно поил их слегка подсоленным чаем и очень скоро, узнав, что рвота у них давно прекратилась, начал понемногу кормить. Путешественникам становилось легче на глазах. Они охотно ели маленькие сухарики, пили куриный бульон из кубиков, и, наконец, Кирилл попросил:

— Федь, не поверишь! Аппетит появился. Может, мяса? У нас там наморожено полно. Если всё песцы не украли, можно сварить. Ты как?

— Я-то? Ты мне скажи, Кирюха, потрох ты ел? Эвон-то, Хозяина шкура. Это уж вы без меня — и добыли и кухмарили. Вы все потрох евонный ели? Во-о-о-о! От того и болешь, робяты!

И каюр объяснил постепенно приходящим в себя москвичам, что с ними произошло. Печень морских животных — нерпы и даже моржа, у северян считается лакомством. Да, кроме того, она хорошее противоцинготное средство. Местные едят печень и в сыром, и в варёном виде. Всем хороша печёнка, но! Не белых медведей. У «Хозяина» она ядовита так сильно, что если съесть даже немножко, то получишь сильное отравление. И симптомы как раз такие: головная боль, резь в желудке, рвота, страшная слабость. И ещё! Начинается сильное шелушение кожи рук, а иногда и лица. Он сетовал и ругал себя, что не предупредил неопытных москвичей.

— Понимашь, Тимоша, вот ты возьми собачек. Жрёт что не поподя, о дай ты ёй потрох, ливер-от ентот, не есть! Нюхать-нюхат, а не есть. Зверь, он всё-о-о сображат!

— Ну конечно! Теперь я понял, — несколько приободрился Решевский. — Я поначалу вообще мяса не ел — не хотел. Я гречку лопал. А был как раз дежурный, вот и решил: возьму печёнку. Сделаю ребятам побольше. Пусть поедят — полезно, вкусно! А то ещё упрёт кто-нибудь, не песцы, так поморник. Слышь, Федь, они поели и обоим стало хреново, особенно Петровану. Я носился как угорелый, их лечил. и им полегчало.

— Сколь они промаялись, Тима? — прищурился Фёдор.

— Дня так три, потом стало лучше. В самый раз. Дня три, дольше редко. И тут, я, болван, им снова добавил и сам на этот раз вляпался. Они, слава богу, есть захотели. Ну я и постарался — сварил печёнки, и мы её вместе умяли. Остальное ты видел.

— Кирилл Игнатьевич, — попросил Петя. — Может хватит? Поехали отсюда. Мы тут вместо… — он запнулся, посмотрев на каюра, и продолжил уже другим тоном, — в общем, мы тут три креста оставим однажды. Верно, Тим?