Желающий попасть под мое нестабильное настроение появился очень скоро. На следующий день в палату со слезами на глазах вошла моя «любимая» мамочка. Сказать, что я офигел — не сказать ничего. А она что тут забыла? Меня буквально тряхануло от накатившей волны гнева. Арин бормотала какую-то нелепую бессмыслицу, которую я почти не воспринимал и пренебрежительно наблюдал, как зеленые глаза блестят от слез. Она перепутала больничную палату со сценой, где выступает?

— Если бы не звонок Ливии, я бы ни за что…

Прикрыл глаза, отключая звук и считая до десяти. Так вот, кто постарался — Осборн с ее проклятой заботой. Думала, я обрадуюсь, расчувствуюсь… Такой бедный и несчастный, никому не нужный, всеми забытый. Еле сдержался, чтобы не выдать внешне, как меня мутило. Неимоверно бесили жалостливые взгляды, будто я смертельно болен и вот-вот откину копыта.

— Я уже договорилась с одной известной клиникой в Израиле, которая специализируется на…

— Что ты сделала? — тихо переспросил, думая, что послышалось, но Арин даже не почувствовала угрозы в голосе.

— Доктор Коулман сказал настоящую причину, почему ты в больнице, и порекомендовал хорошую клинику… — продолжала распинаться заботливая мамочка.

— Забирай свое мнимое беспокойство и уходи, лучше всего — навсегда, как ты это сделала четырнадцать лет назад, — четко проговорил сквозь зубы, глядя в ее заплаканные глаза. Неприятно? Не больнее, когда тебя пинают по почкам и выдирают волосы.

— Габриэль… — прошептала она отчаянно, прижимая руки к груди.

— Я не собираюсь играть в семью. Дверь — за спиной, — грубо бросаю и встаю, еще нетвердо держась на ногах. Лишь бы не видеть ее напускную заботу и переживания. Клиника? Я не законченный наркоман, который и думает о дозе. Я всего лишь иногда балуюсь, расслабляюсь, снимаю гребаный стресс. Да, везучий ублюдок, которого пронесло на сей раз. Я обязательно сломаю Рори челюсть за то, что он впихивает просроченный товар.

— Я думала… все наладилось. В Ирландии ведь было так замечательно, — твердит Арин, наверное, не до конца понимая, что я не шучу.

— Наладилось? — переспрашиваю и резко разворачиваюсь, нехорошо щурясь. — У кого наладилось? Разве что у тебя, когда ты избавилась от лишнего балласта и устраивала свою жизнь.

— Ты ведь знаешь причину, — виновато бормочет Арин, а внутри уже бушует адский огонь ярости.

— Жалкие оправдания. Плевал я… — подхожу чуть ближе и тихо, вкладывая в каждое слово презрение и злость, говорю: — Никогда не возвращайся в мою жизнь. Tá tú aon rud a dom. (с ирл. Ты мне никто).

Она будто отшатывается, отступая к дверям, и без слов уходит. Скатертью дорога, мамочка. Я физически чувствую, как отрицательные эмоции витают в воздухе и сворачиваются в огромный энергетический клубок. Накапливаются и буквально сжирают мозг, смешиваясь с потребностью скорее избавиться. Будто разрушительная сила, запечатанная внутри — в один момент вырывается и оставляет под собой только мертвую землю. Поэтому медсестры быстро убегают, не желая становиться жертвой чокнутого неуравновешенного музыканта. Когда в очередной раз задают вопрос о самочувствие, я рявкаю, что всесильный бессмертный бог и никогда не сдохну. Больше никто не рискует сунуться, кроме… Осборн.