— Что вы хотите сказать? Что это значит?! Я сейчас вызову охрану!

— Лучше скорую, — сказал вошедший следом сотрудник театра.

— Присядьте, пожалуйста, — соблюдая вежливость, обратился Лоусен. — Я все объясню.

Когда он вернулся в зрительный зал, Каро сидела недвижно, как статуя. Словно трупное окоченение передалось и ей.

Оставалась последняя картина — объяснение Онегина с Татьяной. Лекс не знал, слышала ли Каро что-нибудь. Видела ли. Однако на последних репликах Онегина губы Каро двигались синхронно.

— Позор… тоска… О, жалкий жребий мой!

Занавес.

Аплодисменты.

Зрители вставали, рукоплеща.

Каро наклонилась вперед, сотрясаясь всем телом.

Такова ее реакция. Обычно Каро не плачет. Она мечется. Задыхается. И теряет ощущение пространства.

Так ли он, Лекс, был прав, убеждая девушку позволить себе чувствовать эмоции? Есть люди, для которых острые переживания губительны. Они разрушают их, как ржа не стойкий к коррозии металл. До тех пор, пока от людей, как и от металла, не остается трухлявая крошка.

Что, если в отстранении от чувств заключался защитный механизм, обеспечивавший Каро выживание?

Что если…

Зрители принялись покидать зал, однако один из выходов оказался перекрыт. Его оцепили желтыми лентами, чтобы беспрепятственно могли войти санитары.

В их сторону оборачивались головы. И Каро хотела закричать: «ХЕРА ЛИ ВЫ ТАРАЩИТЕСЬ?!»

У нее что-то спрашивали. Она не понимала, что именно.

— Скажи им что-нибудь, пожалуйста. — Иви возвела на Лекса опухшие глаза.

Лекс кивнул сотрудникам экстренной помощи:

— Мы поедем в отдельной машине следом.