– Я просто не знала, как масштабно ты теперь решаешь проблемы…

– Теперь знаешь.

– То есть, мне нужно подумать раз пятьсот, а потом уже ставить перед тобой проблему?

– Тебе вообще не нужно думать. Тебе нужно просто рассказать мне о ней.

Мне больше не больно от воспоминаний. Но они все равно зудят, как шрам на коже, а его слова как соль. Жечь не перестанет, пока этот чертов шрам не затянется.

– Ладно… – смотрю на него. – Вот тебе проблема… Когда у Миши резались зубы, я два дня не спала и не ела. Он все время плакал, я думала, сойду с ума. Просто упаду. Я ревела… позвонила маме, у нее был аврал. Тогда я позвонила тебе.

– Продолжай…

– Ты не взял трубку.

Я не делаю это обвинением. Просто фактом. Я и тогда не винила его. Я знала, что у него аврал.

– Я был уверен, что она помогала тебе.

Его голос звучит низко. Как шелест по комнате.

Глядя на него, я вижу, как каждое сказанное мной слово проходит через его голову. Именно сейчас, а не тогда, когда я вываливала на него претензии вперемежку с обидами.

Крича и… теряя его…

– Я перестала ее просить…

– И меня.

– Ты был все время занят. Я была как в дне сурка. Одна в этом доме. Ты перестал звонить. Ты меня не замечал…

Оттолкнувшись от столешницы, идет к окну. Упирается руками в подоконник, глядя на улицу, где нет никакого движения. И эта тишина, которая нас окружает, не дает никуда спрятаться от этого разговора.

– Я тоже был, как в дне сурка. Я не помню тот год почти. Обрывками. Боялся подписать любую бумажку. Боялся подставить себя или еще кого-нибудь. Боялся сесть лет на десять за это. Башка от перенапряжения лопалась. Меня вытопили из проекта прямо на этапе реализации, но Олег вмешался…

– Белевский? Сын губернатора?

– Да…