– Так. Хватит. Быстро иди в свою комнату.

Но вскоре, узнав, что это правда, Симоне становится ужасно стыдно.

– Прости меня, деточка. Я думала, это неправда.

– Как ты могла представить, что я могу такое выдумать? За кого ты меня принимаешь, мама?

– Как она сейчас?

– Пока ничего нового. Но и ухудшений нет. Хотя и лучше не становится. Мне очень плохо.

Симона обнимает Ники, и та начинает плакать. Она снова чувствует себя маленькой девочкой на груди у мамы. А Симоне так хочется утешить ее чем-нибудь. Подарить ей игрушку. Платье. Как когда-то. Но теперь не тот случай. Теперь остается только молиться. За свою дочку. За ее подругу. И дни ползут медленно и мучительно. Утром подняться. Надеяться. Вернуться домой и лечь спать. И вздрагивать при каждом телефонном звонке. Глава восемьдесят четвертая

Однажды днем.

«Sapere aude!»^[22] Ники сидит рядом с кроватью. Она громко читает текст по философии. Это Кант.

– Имей мужество использовать свой разум. Понятно, Дилетта?

Ники кладет книгу себе на колени. И смотрит на это неподвижное, ничего не выражающее лицо. Кажется, Дилетта не слышит.

– Давай, хватит прикидываться, тебе тоже надо повторить Канта. Или ты думаешь, что не будешь сдавать экзамены? Слушай, мы же договаривались, что все вместе будем поступать в университет. А Ондэ никогда не нарушают своего слова! – Ники продолжает читать: – Итак… Здесь уже посложнее будет. И поэтому будь повнимательнее. Перейдем к гносологии Канта…

– Гносеологии.

Вдруг этот голос. Хриплый. Неясный. Но это ее голос!

– Дилетта!

Дилетта поворачивает голову к Ники. И улыбается:

– Надо с «е» произносить. Ты, как всегда, ошиблась.

Ники не может поверить своим глазам. Слезы текут ручьем, она плачет и смеется.

– Гносеология, гносеология, самое лучшее слово в мире!