– Мама, мама, давай купим? Ну по-о-ожалуйста, мам?

Я замерла с упаковкой яиц в руке и посмотрела на маленькую черноволосую девочку, которая очень хотела обладать… бананом. Ответ, видимо, был положительный, потому что она широко улыбнулась и прижала фрукт к груди. Я посмотрела на мать, которая ворковала над милейшим и хохочущим ребенком.

От увиденного на душе стало тепло, но в груди что-то болезненно заныло.

Я слишком долго стояла и смотрела на счастливую пару, пока они не скрылись за поворотом.

Я сглотнула, озадаченная этим чувством, которое пригвоздило меня к месту. Это чувство цвело, как надежда, и в то же время увядало, как отчаяние.

Где-то между двадцатым и двадцать восьмым годом своей жизни я забыла, как ощущается тоска.

* * *

– Mamma mia, Елена! Ты что, хочешь весь дом спалить? – я потушила огонь на плите, прихлопнув его прихваткой. Вытащив опаленную ткань из-под газовой конфорки, я нахмурилась и обернулась. – Есть подозрение, что из полотенец выходят такие себе блюда.

Она прикусила губу.

– Я безнадежна, да?

– Я с гордостью считаю себя позитивным человеком, и я бы сказала что-нибудь ободряющее, но… Мне кажется, тебе стоит нанять повара, пока ты никого не убила.

А я всего-то отошла на пару минут в туалет, после чего вернулась к пожару в своей квартире и Елене, как ни в чем не бывало стоящей перед телевизором.

Она вздохнула и драматично упала на кровать.

– Если мне придется пустить в свой дом еще одну Изабель, я буду кричать.

Я кивнула.

– Крики обычно помогают в большинстве ситуаций.

– Но ты права. Мне надо кого-то нанять. Не то чтобы я имела какую-то предрасположенность к готовке…

– Или к безопасности в принципе, – поддакнула я.