Отстраняюсь, обхватывая ладонями бородатые щеки Титова. Разглядываю лицо в ссадинах и синяках. Начинаю рыдать с новой силой. Ничего не могу с собой поделать. Я плакса. Я всю жизнь была ужасной плаксой!

— Эй, — ругается Богдан, — ну, ты чего рыдаешь, Юль? — улыбается, а я, взвыв, снова всхлипываю. — Ну, хватит. Успокаивайся, котенок! Вот он я, жив и почти здоров. Тихо, — обхватывает ладонью за затылок, притягивая к себе, нежно чмокнув в уголок губ. — Перестань. Я же тебе говорил, помнишь? Не стою я твоих слез, котенок.

— Стоишь! — пламенно уверяю. — Еще как стоишь! Я так испугалась!

— Все уже позади.

Чуть отстранившись, рукавом кофты смахиваю со щек мокрые дорожки от слез. Пробегаю глазами по фигуре Титова в белой футболке и спортивных штанах. Синяки, синяки, синяки. Бровь рассечена, на голове повязка, рука в гипсе. Бледный, под глазами темные круги.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю, поглаживая пальчиками любимые бородатые щеки. За два дня щетина отросла и явно требовала похода в салон, превратившись из идеальной и ухоженной в сущий беспорядок.

— А как выгляжу, Юль?

— Паршиво, честно говоря.

— Вот и чувствую я себя так же, — снова улыбается, — честно говоря.

Я понимаю, что по большей части Титов это делает, чтобы меня успокоить. Улыбается. Так много и нарочито беззаботно. Чтобы не показывать, как ему тяжело, плохо и больно. Чтобы я не рыдала и не волновалась. Но на меня эти его улыбочки имеют обратный эффект. Я кусаю губы, чтобы снова не заплакать.

— Не вздумай! — предупреждает Дан.

— Ляг, — осторожно давлю на его плечи, — тебе надо лежать. Куда ты вообще собрался?

Богдан поддается. Осторожно ложится обратно на койку, падая головой на подушку. Я слышу вздох. Всего на считанные доли секунды вижу промелькнувшую на лице гримасу боли. Вспоминаю слова врача про ребра. Задираю край футболки. Блин. Я сейчас снова начну биться в истерике. Ему же больно! Это невыносимо, когда родному и любимому человеку больно.

Видимо, эмоции слишком ярко отразились у меня на лице, потому что Дан аккуратно отобрал у меня край своей футболки, опуская ее.

— С кем там так яростно спорит мать? — спрашивает Титов. — Визг на всю больницу стоит. Ее, если понесло, не остановишь.

Я морщусь, присаживаясь на край койки. Дан перехватывает мою ладошку, сжимая в своей. Машинально поглаживая большим пальцем запястье.

— С папой и заведующим отделением, — приходится признаться. — Она запретила пускать к тебе кого-то без ее разрешения, — жалуюсь, дуя губы. — Меня не пустила.

Дан морщится:

— Она тебе что-то наговорила, Юль? Только честно.