Лучше бы эта шарага сгорела к хренам. Ненавижу! Главным образом потому, что здесь, как и в школе, пасут, стучат, не дают быть собой, мешают жить, отнимают время.

То ли дело в универе... Но путь туда мне заказан.

Налегаю всем телом на дверь запасного выхода и, под оглушительный рев пружины, вываливаюсь на заросший кустами сирени пятачок между спортзалом и столовкой. Отсюда видны моя пятиэтажка и родной подъезд, но не окна. Расслабляться рано.

Поправляю рюкзак и продираюсь сквозь голые ветви к отогнутым прутьям кем-то проделанного залаза.

На ржавом ограждении клумбы сидят звезды местного пошиба — размалеванные лошади с огромным самомнением и не менее огромными задницами. Тупые и наглые, но веселые.

— О, Шелби! Хай, привет, здорово! — Завидев меня, они оживляются, жеманно машут руками и посылают воздушные поцелуи. Альфа-самка Геля складывает начесанные брови домиком и капризно выпячивает губу:

— Кирюх, там такой кардиган появился... Кремовый, в единственном экземпляре... Ты в деле, Кирюх?

Я знаю, чего именно она хочет, но тратить драгоценные минуты на болтовню совсем недосуг. До зубовного скрежета бесит, когда мое имя коверкают на мужской манер.

Широко улыбаясь, демонстрирую троице фак и, сгорбившись, ныряю в дыру в заборе.

Оскорбленные девахи еще долго вопят что-то вслед, обещают поймать и урыть, но я не обращаю внимания.

Чего бояться, если я тут — самая страшная?

За периметром шараги раскинулся яркий обновившийся мир, с каждой минутой все явственнее ощущается приближение лета. В небе разлилась приятная глазу лазурь, деревья окутал зеленый туман, из земли полезла молодая трава, желтые одуванчики развернули лица к свету.

Солнце греет худые плечи, ослепляет и вынуждает зажмуриться, на контрасте с ним туча, нависшая над скатной шиферной крышей, кажется неестественно, пугающе черной.

Как всегда по весне, против воли оживают мечты. О любви, необъятной и чистой, о чем-то взаимном — до дрожи прекрасном и теплом, о будущем, которого у меня нет.

Шарю в кармане олимпоса в поисках наличности, выгребаю ее и перебираю на ладони. Пятьдесят. Хватит только на хлеб.

— Вот дерьмо!..

Я обязана успеть. У меня шикарные планы — сгонять в магазин, забить холодильник продуктами, приготовить ужин по пройденному сегодня рецепту и месяц спокойно спать. А иначе...

Сворачиваю за угол, и порыв ледяного ветра едва не сбивает с ног. Пробирается за шиворот — под тонкую кожу и хрупкие кости, — и встает поперек горла.

Синтетический олимпос и подстреленные чиносы не спасают от апрельского холода. А пустой желудок протестующе урчит, требуя пропитания.