Впоследствии, сколько бы Розамунда ни пыталась, она так и не смогла вспомнить, как ей удалось перетащить девочку через борт и, положив на спину, дотащить до берега. Единственным, что она запомнила, было благодарное чувство, когда она – всего после нескольких гребков – достала ногами, а затем и животом, дно. Она поволокла Сюзи через камышовые заросли, но вдруг заметила, что голова девочки находится под водой. Розамунда перевернула ее на живот – так оказалось еще хуже, и пришлось снова переворачивать ее на спину.

В голове стучало. И это странное чувство покоя, полной умиротворенности… Хотелось лечь и забыться сном, но Розамунда продолжала ползти дальше, дальше от воды – и тащить ребенка. В горле Сюзи забулькало – вот-вот захлебнется. Тогда Розамунда снова положила ее на живот – уже на землю. Бедняжка, сейчас ее вырвет.

Розамунда отдыхала, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Ах, как хочется спать! "Очнись! Очнись! Очнись!" – это Майкл зовет ее. "Поднимайся сейчас же, слышишь?" Розамунда подтянула колени и пошарила рядом в поисках Сюзи. Какая вязкая почва… И все-таки это уже земля!

Необходимо предупредить Майкла! Майкл… Майкл… Но она смертельно устала. Розамунда оставила девочку на берегу, а сама стала карабкаться вверх. Она поднималась, шаталась, точно пьяная, скользила и скатывалась обратно. Снова отдыхала, подложив руку под голову. В мозгу стучало: "тук-тук-тук… Вставай! Вставай! Вставай!" Она добралась до пруда, и гуси вновь загоготали, выражая протест, а несколько уток испуганно выглянули из своих гнезд среди камышовых стеблей.

Майкл! Майкл! Розамунда несколько раз прошептала это имя и обрадовалась: она снова могла говорить, хотя бы и шепотом. Ах, если бы ей удалось крикнуть! Майкл! Майкл! Господи, она и сама-то еле слышит…

Розамунда обнаружила, что стоит – с высоко поднятой головой и раздувающимися ноздрями. Чем это пахнет? Совсем незнакомый запах… Одновременно исчезло чувство неестественного покоя. К Розамунде вернулся темный, первобытный страх; ей вдруг показалось, что она перестала быть собой. Весь ее прежний мир в одночасье рухнул, разлетелся вдребезги, но осталось что-то главное, глубинное, может быть, даже запретное, уходящее корнями в далекие времена. В какую-то долю секунды Розамунда поняла, почему ребенок бился в истерике. На эту долю секунды она сама стала ребенком и обладала сверхъестественным чутьем, таким острым, что это казалось совершенно невыносимым. Каждой клеткой, каждой порой своего существа она впитывала в себя запахи и звуки – в то время как на самом деле в мире царила полная тишина и рядом никого не было… кроме той женщины – она трясла ее за плечи и тащила в сторону от тропы… куда? И вдруг Розамунда поняла: ее тащат к дайке, к расчищенному от камышей краю – ноги цеплялись за обрезки стеблей. Глубокая трещина в земле затянута топким илом – там будет мягко, она не почувствует боли, просто провалится и уснет. Страха больше не было: Розамунда достигла той грани бытия, за которой кончаются страх и страдание.