Перед сном, когда Берек устроился на своей кровати с энциклопедией по Северному полюсу, подаренной ему Гриром, а я собирала свои вещи для принятия душа, в момент, когда я уже выходила из комнаты, он вдруг тихо, определённо точно без укора в голосе и при этом не отрывая взгляда от открытой на его коленях книги, проговорил:

– Ты сегодня всё путаешь. Мне будет пять, а не четыре. И не в октябре, а в сентябре. Ты запуталась.

На подобное замечание я не посмела ничего ответить. Потому что моя ложь была слишком велика, чтобы я имела право добавить к ней ещё хотя бы грамм обмана.

Уже стоя под холодными потоками воды, я, содрогаясь от холода и душевной боли всем телом, позволила себе поплакать по-настоящему сильно. Примерно так, как плакала, когда узнала, что Байрон сделал со мной, или так, как плакала, когда впервые взяла Берека в свои руки. Мой ребёнок даже не допускал мысли о том, что его мама может врать, да ещё и глядя в глаза людям. А я, оказывается, могла и смогла. Но Берек в это не поверил. Он решил, что я просто запуталась. Просто перепутала его возраст, месяцы его рождения… Этот гений ведь ещё слишком мал, чтобы понимать, что я никогда в своей жизни не забуду дня, в который он появился на этот свет. Подобное знание выше меня, выше моего собственного существования, понимания жизни, как беспрерывного цикла…

Когда я зашла в спальню, основной свет в комнате уже был выключен и тусклым светом горела только прикроватная лампа. Благодаря свету этой лампы и свету, льющемуся из-за моей спины, из ванной комнаты, я могла хорошо рассмотреть Берека. Он укрылся одеялом и тихо лежал в своей кровати, но не спал и смотрел на меня своими большими изумрудными глазами.

– Мне показалось, как будто нас сфотографировал какой-то дядя.

– Что? – моё сердце ёкнуло. Услышанное отчего-то показалось мне жутким. – Когда? Какой дядя? Тот, который приглашал нас на праздник?

– Нет, не этот… На парковке был другой дядя… Наверное, мне просто показалось. Может быть он фотографировал не нас, а супермаркет.

Мне немного полегчало. Гулко выдохнув, я подошла к кровати своего сына и, сев на пол, одной рукой уперлась в свою влажную шею, а вторую аккуратно положила на его тихо вздымающийся животик.

– Прости меня за то, что отказала тебе при всех, – полушёпотом начала я. – Я больше так не буду. Обещаю.

Резко натянув на свою голову одеяло, как он иногда делал, чтобы я не заметила его слёз, он вдруг задрожал всем телом, но ничего мне не ответил. Почувствовав новую волну слёз, подступивших к моим глазам, я аккуратно положила подбородок на трясущийся живот своего всё ещё маленького ребёнка и подождала около минуты. Ему всегда требовалось около минуты, чтобы остановить свои слёзы. Мне порой не хватало и десяти минут. Может быть потому, что я, в силу своего возраста и соответствующим ему испорченности, и побитости, срывалась на слёзы реже.