Стучу. Ровно три раза. Громко. Отчетливо. В ответ тишина. Минуту, а может быть две. Мельком бросаю взгляд на дорогие часы на руке. Почти полночь. Я поехал сюда сразу из аэропорта. Наверное, слишком поздно для такого визита. Но ждать больше просто не мог.

Стучу еще раз. Теперь уже гораздо настойчивее и дольше. Спустя время за дверью все же послышалось тихое шарканье. Волнение вдруг явственно ощутилось каждой клеточкой тела. Я впился глазами в дверь.

По ту сторону кто-то неспешно щелкнул замком, даже не спросив кто пожаловал в гости. Дверной глазок и вовсе отсутствует, так что хозяйка квартиры либо напрочь утратила все инстинкты самосохранения, пуская гостей в таком районе глубокой ночью. Либо…, либо, ей просто все равно что с ней способны сделать… Первое, конечно же, не исключает второго…

Я болезненно морщусь, пока сердце в груди сжимается от досады. Его будто кто-то царапает остро заточенными ногтями изнутри.

Дверь жалобно скрипнула и наконец открылась.

Сухая, унылая женщина вскинула на меня взгляд.

Взгляд, цвета замерзшей стали.

Ее глаза испуганно замерли, как и она сама. Женщина была очень худой, но высокой. Ее руки в морщинах покрыты синими венками. На лице залегли темные пятна непроглядной печали. Узкие губы, казалось, уже много лет не знали улыбки. Весь ее вид был тосклив и несчастен. Будто передо мной призрак, а не живой человек. Словно из женщины однажды вынули душу, а назад так и не посмели вернуть.

Я судорожно втянул легкими воздух.

Все заготовленные слова вдруг куда-то пропали. В голове сумбурно запрыгали мысли, путая. Мешая рассудку.

- Сын. – сорвалось с ее губ, а на глазах в ту же секунду проступили блестящие слезы. – Сын. – повторила она уже громче, позволяя мне услышать грустные нотки ее нежного голоса. Голоса, сквозящего такой нужной любовью.

Я не терял больше ни одного мгновения. Мне не нужны были ни объяснения. Ни доказательства.

Без разрешения сделал шаг ей навстречу, переступив порог этой квартиры. И обнял.

Женщина была такой хрупкой, что я на полном серьезе боялся сжать ее сильнее, чем требовалось. Ладонь грела старая ткань махрового халата, в который она облачилась.

Все ее тело сотрясалось от нахлынувших всхлипов.

Мы стояли так десять минут, боясь поверить в происходящее. Затем я все-таки отстранился, гонимый желанием хоть как-то успокоить горячие слезы на лице матери.

Она безмолвно утерла мокрые ручейки на щеках и отступила в сторону, пропуская меня в квартиру. А я так же без слов прошел внутрь.

На кухне, размером в четыре квадратных метра было до боли тесно. Все вокруг кричало о непроглядной бедности и нищете. Мать поставила греться старенький, натертый до блеска чайник. И села за стол напротив.