Я до боли прикусила губу, встретив на себе разъяренный взгляд.

Некому больше заступиться. Ни Рустама, ни Давида нет рядом.

В особняке царил патриархат.

Полный.

Неподконтрольный.

— Я здесь мужчина. И я решаю, кто работает, кто заводит отношения, и кто воспитывает детей. Если ты собралась позорить моего сына, можешь сегодня же собрать свои вещи и покинуть особняк. Без детей, разумеется.

Язык прилип к небу. Я многое бы хотела сказать. Даже прокричать.

Но как только представила, что он позовет сюда охрану и меня вышвырнут из дома — сразу язык проглотила.

И ведь Давид не вернется. Не выйдет на связь. А даже если приедет, то сразу вспомнит голос Слуцкого в моем телефоне…

И я никогда не увижу детей. Их улыбку. Как они растут.

— Это необоснованно. Вы не справедливы ко мне, — хриплый голос, чужой, не мой, — я не работаю врачом и не контактирую с пациентами. Я только заполняю карточки. Возвращаюсь домой не позднее девяти. Никуда не хожу. Вы не имеете права так говорить обо мне, и я…

Эльдар побагровел и резко взмахнул рукой:

— Разговор со Слуцким на парковке во вне рабочее время. Мне попросить начальника охраны оцифровать фотографии с вашей встречи?

— Это была не встреча! — воскликнула я, краснея.

— Мне озвучить ваш разговор? Разговор мужчины, которому понравилась «не занятая» и свободолюбивая женщина.

Я тяжело сглотнула, внутри крича: «Прекратите! Прекратите обвинять меня в том, чего не было!».

Резко опустив подбородок, я прерывисто задышала. Эльдар меня прослушивал. Все телефонные звонки и, наверное, сообщения. Все это время я была под жесткой слежкой.

Эльдар хотел взять меня по горячему следу и вот, откопал.

Там нет ничего такого. Абсолютно. Но для Эльдара мой разговор с мужчиной как красная тряпка для быка.

Лиана и Полина смотрели все это время на меня. Я чувствовала.