Правда, искать особенно не хочется.

- Лёш, ты, правда, прости меня. За многое прости. И… за Полину тоже.

- За меня? – Пушинка внимательно смотрит на свою мать.

- Да. Вы… вы можете еще поговорить, я посижу в коридоре.

Выходит, и я понимаю – не может она на нас с дочкой смотреть. Вот сейчас только понимает, что упустила. Хотя и я тоже понимаю – виноват перед ней. Я ведь реально тогда рогом уперся, мог бы помягче быть, понять, выслушать, попытаться как-то вырулить. Так, чтобы Полина без матери не осталась. Пусть даже и такой, приходящей.

Ладно, это все в прошлом.

Инна выходит. Полина смотрит на меня.

- Пап, Лика ведь вернется, да?

Сердце вдребезги, на куски, просто в пыль. Ноющую, больную.

Лика. Где она? Что с ней? Неужели правда вот так просто взяла и вышла замуж? А ребенок? Мы ведь… мы не предохранялись с ней. От слова совсем. А любили много, жадно, страстно. Именно после такого дети появляются. А что, если это мой? И она его будет теперь воспитывать с другим? И мне ничего не скажет и мужа обманет? Или ему всю правду выложила?

Вопросы режут по живому. В лоскуты душу.

Если я её найду? Что скажу? Прости, любимая?

А с остальным что? Поездки с Кириллом? Деньги эти проклятые?

- Пап, она вернется, слышишь? Знаешь почему?

- Почему?

- Потому что она тебя очень любит.

Любит…

Снова передо мной ее глаза, в слезах тонущие, глаза тем вечером, когда я сидел в ее комнате с той чертовой сумкой с деньгами.

Почему она сказала, что это она их взяла? Неужели только потому, что я обвинил?

А Кирилл почему появился? Может потому, что моей бедной девочке обратится было не к кому?