— Хорошо, ладно. Тишина! — Фитц хлопает в ладоши. — Послушайте. Я хочу, чтобы к полудню понедельника каждый из вас написал стихотворение. Вы можете загрузить его на портал или забросить в мою каморку. Шокируйте меня. Удивите меня. Дайте мне похоть, жадность, власть, секс. Вызовите у меня реакцию. Покажите мне силу английского языка! Бонусные баллы, если вы сможете сделать это, не используя ни единого ругательства!

Хор ворчания сменяет смех и веселую болтовню.

— О. И Рэн? Останься на минутку. Нам с тобой нужно обсудить механизмы иерархии и власти.

— Я прекрасно знаю, как работает и то, и другое.

Выражение его лица холодное, взгляд твердый и острый, не терпящий возражений. Однако я сталкивался лицом к лицу со своим отцом. Генерал Джейкоби более устрашающ во сне. Если Фитц хочет запугать меня, ему придется постараться намного сильнее, чем это. Но… к черту это. Какого хрена. Дальше у меня урок истории, и я не могу представить себе участи хуже, чем выслушивать очередную бесконечную (и неверную) лекцию о второй мировой войне. Веселье разливается по моим венам, я хлопаю Дэша и Пакса по плечам, мотая головой в сторону выхода.

— Все в порядке. Встретимся позже.

В прошлом году Пакс так сильно ударил нашего предыдущего учителя английского, что сломал тому глазницу. Парень предположил, что Пакс может извлечь выгоду из наставничества; Пакс выбрал насилие. Однако сегодня за обедом он пропустил свой полуденный кофе. Его энергетический уровень, должно быть, на исходе. Вместо того чтобы наброситься с кулаком на дока Фицпатрика, парень бормочет себе под нос:

— Сегодня утром на YouTube я узнал, как взорвать машину. Хочешь, чтобы я потренировался?

И он взорвал бы машину Фитца. Возьмите высокоинтеллектуального, необычайно воинственного, глубоко скучающего человека и заприте его в школе-интернате на вершине горы посреди чертова нигде, и там обязательно будут взрывы.

Я ухмыляюсь, качая головой.

— Все хорошо, Дэвис. Я справлюсь.

Я сажусь задницей на край парты, ожидая, пока остальные ученики уйдут. Фитц упаковывает свою кожаную сумку, убирает белую доску, наводит порядок на своем столе. Как только дверь за последним учеником закрывается, он поворачивается ко мне лицом, засовывая руки в карманы. Откидывает голову назад, сжимает челюсть.

— Почему вы трое все время спорите со мной обо всем? — спрашивает он.

Я смотрю налево. Направо.

— Трое меня? Не хочу тебя огорчать, но я всего лишь один.

— Не умничай. Ты знаешь, о чем я говорю.

Оценивая его, я замечаю, как он сжимает челюсти, и как напрягаются его плечи под белой хлопчатобумажной рубашкой на пуговицах, и прихожу к выводу, что парень зол. Бедный, бедный Фитц. Он был весь в улыбках и крутых ответах, но, похоже, мы все-таки добрались до него.