Рука, выставленная в открытое окно, вздрагивает от мощного пинка в дверь. Успевшая вытлеть часть пепла срывается с сигареты, коротким росчерком летя вниз.
– Бл, харе долбиться! ― с злобой бросаю через плечо.
– Долго штаны просиживать собираешься, лодырь? Мать лежит, пошевелиться не может, быстро метнись за едой. Жрать хочу, ― орёт по ту сторону отец.
Задрал. Мать лежит, потому что благодаря тебе, гамадрил, она теперь гипсованная, со штырями и окончательно бесполезная для общества. От неё и раньше-то толку было немного, а теперь и вовсе в обузу превратилась.
– А самому слабо? Или жопа треснет от перенапряга?
– Ты как разговариваешь, щенок? Борзый слишком? Выйди и скажи лично. Или только тявкать способен, спрятавшись за замками? Понавесил, будто здесь есть что-то твоё!
Бл, как же достал. Трезвый он ещё хуже, чем пьяный. Бухим хоть либо блюёт, либо дрыхнет, сильно не раздражая. В редкие же моменты прозрения резко вспоминает, что он, типа, глава семьи и все ему обязаны.
Отстреливаю окурок в растущую под окнами зелень и, на пятках развернувшись, отпираю засовы, резко распахивая дверь.
– Говорю лично. Хочешь жрать, иди сам, ― раздражённо бросаю обросшей роже. Его морда уже настолько оплыла от постоянных пьянок, что водянистых глаз не видно. Одни щёлки.
– А ты тогда на что? Воздух переводить? Будет от тебя толк когда-нибудь или нет?
– А от тебя? От тебя какой толк?
– Поговори ещё. Шагом марш в магазин, дармоед. Живёшь тут, так делай, что велено.
– Жил.
– Что?
– Что слышал. Надеюсь, когда в следующий раз свидимся, мне придётся нести цветы на твою могилу.
Хватаю с постели заранее собранную спортивную сумку и иду на выход. Печально, но туда свободно уместилось всё барахло, накопленное за восемнадцать лет. Даже место осталось.