Не могу сказать, что меня это, блядь, больше не волнует. Но и то, каково это – трястись по этому поводу от страха, я давно забыл. Будет нужно – окажу помощь. В остальном – пусть сама себя бережет.

В раскалывающейся от боли голове почему-то всплывает тот ужасный эпизод жизни, когда я зашел в квартиру Христова и увидел на разобранной кровати полуголую Соню. С новой силой накатывает злоба. Не на нее, конечно. На мою помешанную на власти мать. Относительно Солнышка в этот момент такая жалость захлестывает, что я едва сдерживаю стон.

Разорвать бы ту, которая повинна непосредственно в той адовой сцене. Разорвать бы! На куски! И этого державного хера с ней!

Понимаю, что мне уже должно быть похрен на все, но… Меня все еще, сука, потрошит зверски.

Ярость, стыд, разочарование, отвращение… Ничего из этого я проживать не хочу. Но заглушить не способен. Лишь сильнее киплю. Меня, блядь, расфигачивает изнутри на куски.

– Я здесь только для того, чтобы известить: наблюдаю за вами два месяца. Почти каждая встреча в этой долбаной гостинице мною записана. Жадность фраера сгубила, а тебя, гос-дед, что? – с выверенной мимикой вздергиваю бровь и ухмыляюсь. – Однажды ты уже из-за моей матери работы лишился. Неужели жизнь ничему не учит? Плоть слаба?

– Что ж… – шелестит старый козел со скрипом. – Плоть можно обуздать. А вот сердце подводит. Не только меня, правда? Ты ведь сам… – пауза, и жалкая усмешка. – Шесть дней назад был в Киеве.

Это изобличение звучит как взрыв. Разрывая барабанные перепонки, он оставляет после себя только писк неисправности. Сердцебиение следом в ровную линию ложится. Нутро трещит от натуги в попытке поднять ее хоть в одной точке. Но это, знаете, тот момент, когда твоему организму не хватает мощности, чтобы механизм заработал.

Жжение и покалывание сменяет дрожь.

Я совершаю вдох и, прищуриваясь, на первом ударе сердца, ощущаю себя будто в какой-то древней короткометражке о Диком Западе. Образно говоря, выхватить из кобуры пистолет и закричать Полторацкому в рожу крылатую фразу «В городе новый шериф» возможности нет. На амбициях подмывает, конечно. Но я понимаю, что любой эмоциональный выплеск чреват последствиями. Не время сейчас стреляться. Выдерживая абсолютно, как мне самому кажется, хладнокровное выражение лица, медленно перевожу взгляд на мать. Смотрю только для того, чтобы убедиться: она тоже в курсе.

Один – один.

И мысли врассыпную.

Почему мать молчала? Что задумала? Как мне действовать дальше?

Совершенно точно одно: прогибаться я не стану.

Так ничего и не сказав, разворачиваюсь и, сохраняя видимость того, будто меня ничем не пронять и не пошатнуть, неторопливо покидаю гостиницу.