— Я не о нём.

В груди что-то рвано трепыхнулось. Он всмотрелся в карие глаза. В чём подвох?

— Брось, это даже не мой диапазон, — мотнул головой, смахивая чёлку с лица. — Я не вывожу его верхние ноты.

— Тебе и не нужно, ты умеешь вывозить нижние, — она снова усердно разгладила невидимую складку рубашки. — Никогда не понимала, как у людей получается так сочинять и петь. Это же что-то невозможное.

Ладно. Стоит признать, такие слова чешут эго получше брошенного на сцену женского белья. Люк коротко хмыкнул.

— Немного врождённой искры и очень много работы.

— Помню, как тебя выгнали из детского хора, — Джекс открыто заглянула ему в лицо. — За что?

— Я сам ушел.

— Почему? — она выгнула бровь.

Девчонки не задумываются о таких элементарных вещах.

— Когда сломался голос, это звучало так, будто маньяк забрался в детский сад, — Люк ухмыльнулся. — Теперь мы поговорим о моём пубертате?

— А ты хочешь поговорить о своём пубертате? — Джекс скорчила ехидную гримасу.

Язва. Он запрокинул голову и хохотнул.

— Отстойное было время, это всё, что я скажу, — улыбка осталась на лице. — Как нога? Может, взять на ручки?

— Ногу?

Язва версия два-ноль.

— И ногу, и остальные комплектующие.

Джекс скептически поморщилась.

— Гостям, конечно, понравится зрелище, но до стола я дойду сама.