И во многом этому способствует то, что Гордей не уходит. Он остается, и мы долго лежим, обнявшись, нежно прикасаемся друг к другу, время от времени целуемся, и беззаботно болтаем ни о чем.

У меня планы пойти в душ, а после выпить чая. Но я засыпаю, сама не замечая, в какой момент это происходит. А когда среди ночи просыпаюсь, и нахожу Гордея лежащим, мирно спящим возле меня, я испытываю нечто сродни блаженству.

Мне кажется, после того ужаса, что мы пережили, так будет всякий раз.

Я протягиваю руку, и осторожно прикасаюсь к его непослушным волосам. Веду по ним, едва дотрагиваясь, следя за тем, чтобы не разбудить.

Гордей слегка шевелится, и я поспешно одергиваю руку. Вздыхаю, устраиваюсь поудобнее, и снова сладко засыпаю.

***

— Я была бы не против, если бы ты пожил у меня, — говорю я утром, за завтраком.

Мне кажется, что я шагаю по тонкому льду, и стоит оступиться, сорвусь в ледяную пропасть. Но тут же приказываю себе расслабиться. Будет, как будет, я обрадуюсь любому повороту.

Гордей смотрит на меня несколько секунд, словно ожидая, что я передумаю. Потом медленно кивает.

— Хорошо. Тогда я сегодня съезжу домой за вещами. Нормально?

— Здорово, — говорю я, и улыбаюсь.

Он улыбается мне в ответ.

— Если хочешь, поехали со мной, — предлагает он. — Чего тебе сидеть в четырех стенах.

— Не знаю, это было бы, наверное, не слишком удобно.

— Это удобно.

— Тогда хочу. Очень хочу поехать с тобой.

— Договорились.

***

После завтрака Гордей жестко пресекает мои попытки вымыть посуду, и делает это сам.

— Арин, ты серьезно? Поскачешь до раковины, и будешь намывать, стоя на одной ноге?