— На плато.

— Один хер. То есть… прости. Постараюсь больше не выражаться.

— Я не хрустальная, Гордей.

— На девять месяцев ты такая, не отказывайся.

— Потяжелевшая на десять килограммов Хрустальная ваза, представляю.

— Потяжелевшая на десять килограммов любимая Хрустальная ваза. Привыкай.

Я смеюсь, а Гордей осторожно двигает бедрами. Говорить не могу, стону и проваливаюсь в ощущения.

— Теперь придется аккуратнее, — хрипло произносит он, снова притормозив.

— Срок еще очень маленький, пока, я думаю, можно, мне комфортно, — бормочу я, думая лишь о том, чтобы он не останавливался, и продолжал в меня входить.

Я очень чувствительная там, отзываюсь на каждое его движение.

— Это наша брачная ночь, Бельчонок. Надо было не снимать с тебя платье, а взять прямо в нем.

— Если хочешь, завтра я снова его надену, — обещаю я и это последние связные слова, какие он может от меня добиться, потому что дальше я уже не принадлежу себе, а принадлежу только его губам, рукам, и его умелым чувственным прикосновениям.

***

Я знаю, что на второй день церемонии не принято наряжаться так же, как на первый. Возможно, как-то попроще, не в свадебное. Но я обещала.

Едва приняв душ и надев новый комплект белья, я принимаюсь за платье, и снова чувствую себя невинной счастливой невестой.

Слышу движение со стороны кровати, и оборачиваюсь. Гордей проснулся. Он лежит, подперев голову рукой и смотрит на меня.

— Как ты хотел, — со смехом произношу я, и кружусь вокруг своей оси.

— А еще я хотел на том вчерашнем плато. Развернуть тебя к себе попкой, задереть подол, нагнуть и оттрахать. Сразу после того, как ты уверишь меня, что любишь.

— Хмм.

Боже, краснею, краснею, краснею…