— Если я предложу подняться, ты согласишься? Дашь мне там?

Краснею катастрофически, сильнее некуда. Но тем не менее…

Закусываю губу, но киваю.

Гордей смеется, и откидывается на подушки.

— Обожаю, когда ты краснеешь, Бельчонок, — произносит он весело.

Я разворачиваюсь обратно к зеркалу и вздыхаю. Насколько сильно покраснела, никакая коррекция светотени не скроет.

— Я в душ, — бросает Гордей, поднимаясь с кровати.

Проходит мимо меня, по пути целуя в плечо, а я смотрю на него через зеркало и пытаюсь… как-то отрегулировать цвет лица. Ведь ко всему прочему он еще и без одежды. И… не знаю, как насчет на высоте, но сейчас он хочет меня очень сильно.

Когда Гордей возвращается, мое платье полностью надето, застегнуто на все пуговицы. И на нем, слава богу, теперь надеты штаны. Низко сидящие на талии, но все же. Иначе не добраться нам ни до какого плато.

Он подходит, и останавливается за моей спиной. Его ладони очень быстро оказываются на моем животе. Бережно его накрывают.

— Как самочувствие, Арин? — спрашивает Гордей. — Как там наш малыш?

— Это еще, наверное, просто зародыш, — говорю я.

— Нифига, уже человек. Мозг формируется в первые недели, а уже потом все остальное, — парирует Гордей.

— Хорошо чувствую, — говорю я, зажмуриваясь.

Его рассуждения о нашем малыше, как о личности, это новая порция моего личного кайфа и живительного бальзама для души.

— Тогда…

Он придвигается ближе, и даже через платье я чувствую его возбуждение, которое за время приема душа ничуть не ослабело.

— Ты… правда говорил насчет плато? — спрашиваю я. — Или шутил?

— Ммм, правда, — бормочет он, вдыхая запах моих волос. — Охрененная, Арин, надышаться не могу.

— То есть, в то время, как я старалась, подбирала слова и клялась тебе в вечной любви, ты… ты думал лишь о том, чтобы… чтобы вот то, что ты озвучил? — продолжаю гнуть свою линию.