— Дайте мне время! — крикнул он, и мы обе вздрогнули.

Папа был добрым малым, он не кричал. Никогда.

— Я разберусь с этим, — продолжил он, покраснев. — Вы не знаете, вы ни хрена не понимаете. Я вернусь, но только когда добьюсь успеха. Только когда вы, девочки, и Нэнси сможете гордиться мной, когда мы сможем жить на широкую ногу, как вы того заслуживаете.

Его слова поразили меня, словно он забросал меня камнями.

Он, что, сумасшедший? Что за несусветную чушь он нес?

Я уперла обе руки в бедра и подалась вперед.

— Уже слишком поздно! — крикнула я. — Время для этого было четырнадцать лет назад. Ты отсутствовал полжизни! Мы двигаемся дальше. Все кончено! Ты должен уехать из города, папа, и держаться отсюда подальше. Ради своего же блага, но особенно ради нашего.

Он вздрогнул, будто я его ударила.

— Ты же не серьезно принцесса Джет.

Я не говорила серьезно. Ни слова из этого. Я хотела, чтобы он вернулся, хотела жить на широкую ногу с мамой, Лотти и папой, — всем вместе.

Но это была мечта, а я знала, что мечты не сбываются.

Этому меня научил папа.

Мне не дали времени вернуться к тому, что я сказала, смягчить удар или закончить свою мысль.

Именно в этот момент я узнала, что значит война.

* * * * *

Оглядываясь назад, я понимаю, что все было на удивление ясно, до мельчайших подробностей.

Вы могли бы подумать, что посреди кавардака вы упустите суть, но я помнила каждое мгновение, и знала, что никогда их не забуду.

Вот я, папа, Лотти и банда стоим в прокуренной комнате, дверь за которой закрыла за нами Ширлин.

Затем дверь распахивается, и появляется Ловкач, а с ним и его друзья. Очевидно, Ловкач залег на дно и собирал подкрепление; слишком большое, слишком сильное для нас.

Он также решил, что нож — тактически неправильное оружие, поэтому пришел с пистолетами.