Я не понимаю, почему я хочу знать имя этой женщины. Я просто хочу. Я из маленького городка, мне позволено быть любопытным. Это все, что у меня есть.

Когда скрежещущий звук прекращается, морщинистое лицо Эллен озаряется.

— Какое красивое имя.

— Спасибо, — отвечает женщина передо мной, а потом спрашивает: — Почему это место называется «Грейпфрут»?

Эллен весело хмыкает и ухмыляется со своей стороны прилавка.

— Я сказала своему мужу, что хочу назвать магазин как-нибудь необычно. По-французски. Он ответил, что единственное, что он умеет говорить по-французски, — le pamplemousse. Мне это показалось достаточно подходящим, и теперь это похоже на маленькую шутку между нами. — Ее взгляд, когда она упоминает мужа, и я чувствую укол зависти в груди.

Сопровождаемый вспышкой раздражения.

Единственная причина, по которой я не ворчу по поводу их медленной дурацкой болтовни, заключается в том, что я слишком занят борьбой с публичным стояком из-за смеха этой цыпочки. При обычных обстоятельствах меня бы разозлило, что на то, чтобы выпить кофе, уходит так чертовски много времени. Я сказал своему отцу, что вернусь, чтобы забрать Люка — я смотрю на часы — прямо сейчас. Мне нужно вернуться, чтобы я мог встретиться с Саммер и человеком, который, надеюсь, станет няней Люка.

Но мой разум блуждает так, как я не позволял ему в буквальном смысле годами. Так что, может быть, мне суждено просто наслаждаться поездкой. Может быть, это нормально — позволять себе что-то чувствовать.

— Я возьму средний, очень горячий, без пены, полусладкий… — Я слегка закатываю глаза и опускаю поля своей черной шляпы. Конечно, у незнакомки с потрясающей фигурой должен быть раздражающе длинный и сложный заказ.

— С тебя три доллара семьдесят пять центов, — говорит Эллен, не отрывая глаз от сенсорного экрана кассового аппарата. Незнакомка роется в своей огромной сумке, явно ища бумажник.

— О черт, — бормочет она, и краем глаза я вижу, как что-то падает из ее сумочки на полированный бетонный пол, прямо к ее ногам в сандалиях.

Даже не думая об этом, я опускаюсь на корточки и смахиваю черную ткань с пола. Я вижу, как ее ноги поворачиваются, и она поднимается.

— Держите, — говорю я, и мой голос становится хриплым, в груди у меня нервно покалывает. Разговаривать с незнакомыми женщинами не самый отточенный мой навык.

Хмуриться на них? Я профессионал.

— О боже мой, — говорит она.

Теперь, стоя, я хорошо вижу ее лицо. Мои ноги прирастают к земле, а легкие перестают работать. По ее смеху я представлял ее лицо другим. Но у нее кошачьи глаза, изогнутые брови и молочно-белая кожа.