Никак не реагирую на её слова. Тогда она продолжает:

– Не хочешь узнать, как прошли похороны?

Она была там. Без меня.

– Они были три дня назад, – говорю я безжизненным голосом.

– Да, но мы ведь так и не поговорили об этом.

– Не поговорили, – неосознанно вторю я.

– Да и ты страшно болела, – горько вздыхает она. – Не хочешь узнать, как там Игорь?

– Игорь? – встрепенувшись, переспрашиваю я.

– Да, как он, тебе не интересно?

Приподнимаюсь и сажусь в постели, поправляю растрепанные волосы.

– Он… он спрашивал обо мне?

Мама на миг опускает глаза, но этого достаточно, чтобы понять, что… он не спрашивал обо мне, а значит – не хочет меня видеть. Всё еще. Слезы буйно рвутся наружу, но я запрещаю им течь.

Она поднимает сочувственный взгляд и говорит:

– Алекс, он потерял семью. Андрей был его единственным родным человеком, а теперь… у Игоря никого не осталось.

– У него есть я, – возражаю я.

– Да, ты права. У него есть ты. Но ты должна понимать, что боль от потери близкого человека так просто не проходит. К тому же, как я поняла, сестра Игоря перед смертью поручила Андрея ему, чтоб он позаботился о нем.

Если я сейчас открою рот и заговорю, то из глаз рекой хлынут слезы. Не знаю, как они взаимосвязаны, но это так. Поэтому просто беззвучно киваю, больно кусая изнутри слизистую щеки.

– Алекс, он чувствует вину. Он корит себя за то, что не смог уберечь родного племянника, думает, что…

– Я понимаю это, мам, – не выдерживаю я. – Я очень хорошо его понимаю, – делаю судорожный вдох. – Ему больно, он… – еще один прерывистый вдох, – думает, что подвел ее. Свою сестру. Но, мам, я так хочу ему помочь. Я хочу быть рядом с ним, но он не позволяет мне.

У меня дрожат губы и мокнут потихоньку щёки.