Это были не самые легкие два месяца в моей жизни. Нет, интернат принял нас с Пашкой очень тепло, воспитатели души не чаяли в моем младшем брате, часто беспокоились о моей состоянии, подбадривали душевными разговорами, помогали в учебе, но я так не смогла свыкнутся с мыслью, что проживу тут до своего совершеннолетия.
Нас не должно быть здесь. Не должно.
Я не переставала думать о ребятах. О Семене, о Нине, даже о Саше. Да и как я могла перестать думать о нем? Тогда бы все мои улыбки, все мои слезы, вся эта дрожь в коленках были бы ложью. Но я никогда не лгала.
— Цветкова, тебя нянечка искала. Говорит, это срочно, — с этими словами в комнату зашла Женя. Взяв с моей тумбочки зеленое яблоко, она уволилась на свою кровать. Девочка проживала тут уже шесть лет, поэтому, считала себя полноправной хозяйкой.
— Что ей нужно? — неохотно спросила я, изучая пыльные занавески.
— А мне на кой знать? Иди, и все узнаешь, — она подняла указательный палец, словно недоговорила и, проглотив яблоко, добавила: — И, кстати, поговори со своим братом. Он ворует у детей фрукты, а потом заставляет их кувыркаться за апельсин. Это ненормально.
Изогнув бровь, я посмотрела на яблоко в ее руке.
— Что? — пробубнила она с набитым ртом. — Оно уже тут неделю лежит. Я решила, что ты не хочешь.
Поднявшись с кровати, я протяжно выдохнула.
— Все нормально. Мне не жалко. Так что ты там говорила про нянечку?
— В служебную вали, говорю. Она там.
Мне было шестнадцать, и любой мог подломить мою волю.
Войдя в небольшой кабинет, я облокотилась о стенку и скрестила руки на груди. Я думала только о том, чтобы скорее вернуться на койку.
— Ты звала меня, Вера?
Оторвавшись от бумаг, пожилая женщина подняла на меня свои огромные глаза.
— Да, Злата, присаживайся, — пригласила она.
— Нет, я постою. Если Пашка снова засорил туалет, то я здесь ни при чем.
Она посмеялась.
— Я не об этом, — она поджала губы и вскинула бровями. — Хотя, он действительно вымотал всех наших воспитателей. Кто научил его купаться в отстойниках?
Сохраняя невозмутимость, я дернула плечом.