– А ты? Ты готов?

– Теперь да, а в восемнадцать сбежал отсюда, сверкая пятками, – Серёжа приоткрыл ворота, пропуская меня вперед. На придомовой парковке стоял черный джип, сверкающий новизной полировки. Даже и не думала сворачивать тему в сторону денег, потому что уже поняла, что явно недооценила возможности Лазарева, просто хотелось говорить о нем. О настоящем.

– И? Куда подался?

– Как куда? В армию сначала, а потом осел подальше от дома, чтобы насытиться вольностью, – Лазарь завел машину, затопив тишину деревни тихим рычанием. – Дурак был, Окся, дурак. Давай не будем о грустном?

– Поговори со мной, – прошептала я, схватившись руками за его плечо. Серёжа вздрогнул от неожиданности. – Расскажи, как рос, как тебя любили, как мама на просторной кухне пекла торт, как прятали подарки на Новый год.

– Зачем? – прошептал Серёжа, перехватив мою ладонь. И не отпускал, переключал скорости, переплетя пальцы.

– Хочу узнать, как жили нормальные люди, как у нормальных родителей вырастали вот такие сыновья.

– Любили. Да так любили, что в пятнадцать тошнить стало, – говорил сквозь зубы, немного агрессивно лавируя между медленно тащащихся по трассе машин. – Угадывали любое желание. Окружали заботой. Ни разу не слышал крика, не видел в любящем взгляде ни укора, ни разочарования. Вот только все бестолку, Оксана. Все бестолку. Сбежал, разорвав и спокойствие острова, и любовь нашу. Знаешь, чем закончил хороший мальчик? Рассказать? Я могу, если это поможет тебе понять, что не всё идет из детства. Мы сами делаем свою жизнь, выбираем дорогу, оступаемся и идём дальше. Не бывает идеальной жизни. У всех случается дерьмо, мало кому удается перескочить его, отделаться лишь навязчивым запахом. Нужно идти дальше, и ты пойдешь. Переступишь и пойдешь, потому что вернуться тебе туда я уже не позволю. Ясно?

Серёжа оторвал взгляд от дороги и обернулся, сверкнув взглядом, наполненным яростью. Я замолчала, потому что видела, как трудно ему говорить, как он сереет от нахлынувших воспоминаний. Не даст. Он определенно не даст. Не задавала вопросов и тогда, когда он сказал, что Панфилов уже никогда не достанет меня. Знала, что нужно поверить. Не просто беспочвенно принять на веру. В глаза заглянула, столкнувшись с бронированной стеной, за которую никогда не пустит, чтобы не огорчать подробностями. Окружил толщей воды, отобрал проблемы, решая их в одиночку. Мои проблемы! Платил за глупость, за неверие. За предательство моё платил. И дальше придется. И готов был ко всему, лишь бы мне спокойно было.

Так и ехали в тишине, под размеренный шелест резины по мокрому асфальту, освещаемые лишь редкими вспышками фар, пролетающих мимо автомобилей.