Я не хочу этой трещины. Я хочу, чтобы ты оставался со мной. Айк интересуется экспедициями. Занна не получает газет, и он читает газеты у меня, недавно он прочитал о тебе и спрашивал, кто такие эскимосы и лапландцы. Я ходила на встречу с коллегами – одним учителем и семью учительницами, мы познакомились на общем учительском собрании; другие учителя-мужчины предпочли встречаться без женщин-учительниц, а какие-то учительницы не приехали на нашу встречу, опасаясь вызвать недовольство школьного начальства. Мы сразу условились, что не будем обсуждать свои личные дела – только школьные занятия и учеников, в этот раз мы советовались о том, как нам убедить родителей и пастора, чтобы они отправили мальчика или девочку в гимназию. По этой части у меня в последние годы было больше успехов, чем у моих коллег. Под конец мы все-таки поговорили о своих личных делах: одна учительница хочет выйти замуж, однако заработков ее нареченного не хватит на содержание семьи, заработков их обоих могло бы хватить, однако, выйдя замуж, она должна будет оставить работу в школе. Учителю, который участвовал в этой встрече, от кого-то в наследство достался велосипед, сам он не ездит, так как велосипед дамский, и готов продать его мне, цена приемлемая. Мы с Занной наварили варенья и, как задумали под Новый год, продадим его на рынке в Тильзите. Муж Занны построил у меня во дворе курятник, через неделю мне дадут цыплят, а там, глядишь, заведу и курочек, так что задуманное под Новый год исполняется.

Помнишь ли ты, как четыре года назад ночью, после твоего доклада, мы слушали соловья? Нынешним летом я слушаю соловья каждую ночь. Я люблю щелканье и посвистывание, но больше всего – когда соловей заливается долгими трелями, они проникают в самую глубину сердца. Лето нынче теплое, и мне так хотелось бы лежать с тобой на берегу Немана или у моря, мы бы провожали уходящий вечер, и встречали ночь, и смотрели на небо, сначала оно светлое, потом все больше и больше темнеет, мы отыскиваем звезды, то одну, то другую, пока взгляд не затеряется в глубинах неба. Соловей поет о любви и смерти, о нашей любви, о нашей смерти.

Перед отъездом ты не знал, что ответить на мой вопрос: что тянет тебя в Арктику? А теперь ты нашел ответ? Ты сказал тогда: или в Арктику – или на войну, и еще сказал, мол, у тебя есть друзья, которые говорят, что скоро будет война. Вот и старая Мина говорит, мол, ей привиделись три всадника.

Часто мне кажется, что сил больше нет, что уже слишком много всего: любви, страха, надежды, отчаяния, близости, отчуждения. Иногда охватывает такая ярость на тебя, что сердце чуть не разрывается, а в следующую минуту начинаются жестокие угрызения совести. Вернись! – я зову тебя снова и снова: вернись! – но ты не слышишь. Услышь меня! Вернись!

Твоя Ольга

1 июля 1914 г.

Мой дорогой Герберт!

Июнь тоже был плохой. Вернулась последняя экспедиция, которая еще искала тебя. Они не нашли ни твоих следов, ни записки, оставленной под пирамидкой из камней, как это делают полярные путешественники, ни покинутой палатки, ни брошенного снаряжения. Ваше судно уже пришло в гавань на западном Шпицбергене, льды отпустили его из плена, и участники экспедиции привели в гавань.

Новых спасательных экспедиций не будет. 28 июня в Сараеве какой-то серб застрелил австрийского престолонаследника Франца Фердинанда и его супругу. Одни говорят, Австрия объявит войну Сербии, другие опасаются, что за Сербию вступится Россия. Так оно будет или иначе, но ни денег, ни людей для новой арктической экспедиции никому теперь не набрать. Тебе остается рассчитывать лишь на себя самого.

В той газетной статье, где пишут о возвращении последней спасательной экспедиции, высказываются соображения о том, что ждет тебя и твоих товарищей. Ваших запасов и запасов, оставленных в хижинах и на стоянках прежними экспедициями, а также охотниками и рыбаками, может хватить надолго. Но, пишет газета, полагать, что вы, все четверо, подорвавшие свое здоровье, за лето окрепли и вскоре объявитесь где-нибудь, – это несбыточно. Никогда, мол, нельзя терять веру и надежду, люди подчас способны на то, что превосходит человеческие возможности, в этом им, дескать, помогают высшие, чудесные силы. Но, пишут дальше, нужно с любовью подумать о тех, к кому вы не вернулись и, должно быть, никогда не вернетесь.

Нет, я не теряю веры и надежды, и я ни о ком не думаю с любовью, кроме тебя. В эти месяцы ты иногда и правда был от меня далек. Но теперь ты от меня не дальше, чем был до возвращения последней экспедиции, и не дальше, чем до ее отправки. Меня не интересует, что о тебе пишут. Ты по-прежнему в моем сердце, я надеюсь вместе с тобой, верю в тебя, люблю тебя и остаюсь

твоя Ольга.

8 августа 1914 г.

Мой дорогой!

Германия объявила войну России, затем Франции, затем Англия объявила войну Германии.

41-й пехотный полк уходил на фронт, и я с детьми была в Тильзите. Играла музыка, всюду цветы. Мужчины махали шляпами, молодые женщины не противились, когда солдаты их обнимали, и провожали солдат на вокзале. На поездах надписи: «Прокатимся в Париж!» и «Французу – штык в пузо!»

В деревне у нас никакого воодушевления нет. Когда кого-то забирают в армию, это больно бьет по хозяйству и семье. Добровольцами пошли воевать несколько юношей, с которыми их отцы обращались хуже, чем с батраками. Один паренек зашел со мной попрощаться, он сказал, что войны боится, но своего отца боится куда больше.

Война хороша для городских, но не для крестьян. И детей. Младшие и слабые должны в играх представлять сербов и англичан, а остальные бросаются на них с криками: «Сербия, вот смерть твоя!» и «Боже, Англию накажи!». Крестьяне опасаются за свои запасы и потому больше боятся вторжения русских, чем горожане, сохранившие добрые воспоминания об офицерах российского гарнизона в Тауроггене, где они посещали «Hotel de Russie».

Представляю себе, как бы ты поспешил явиться в свой полк. На минуту я, глупая, даже обрадовалась, что на севере ты избавлен от этой напасти.

Твоя Ольга

13 сентября 1914 г.

Мой дорогой!

Вчера наши разбили русских. Русская пехота и казаки занимали Тильзит с 26 августа, и все у них шло хорошо. Однажды отряд казаков объявился в нашей деревне, они погарцевали перед разинувшими рот детьми, отдали должное пиву, которое им поднес бургомистр, и ускакали. Крестьяне спрятали своих жен, дочерей и батрачек в погребах и амбарах, но казакам не было дела до женщин.

Знаю, надежды на твое возвращение нет. Но ведь уже год, как я пишу тебе, и сегодня, спустя год, ты так же не отвечаешь на мои письма, как не отвечал и до сих пор, – иначе говоря, ничего не изменилось. Ты недосягаем, но ты и прежде был таким. Вижу тебя, как наяву: ты весь закутан, твое лицо почти целиком скрыто под отороченным мехом капюшоном, ты идешь на лыжах, руками в толстых рукавицах держишь лыжные палки, на плечах у тебя ремни от саней, которые ты тянешь за собой. И это ведь ты – кто-то среди белизны снега и льда, далеко-далеко, на лютом холоде… таким я вижу тебя. И я уже не знаю, смогла бы я отогреть тебя своим теплом, если бы ты был со мной. Ты исчез, скрылся. Но не умер, для меня – нет.

Иногда я рассказываю Айку о твоих путешествиях. Читаю ему твои старые письма, кое-что приукрашивая, а кое-что пропуская; в глазах Айка ты великий искатель приключений. Он помнит тебя и гордится, когда я говорю, что он такой же сильный и мужественный, как ты. Мне бы предостеречь его. Я не хочу, чтобы Айк пропал, как пропал ты. Но никак не могу собраться с духом. Мы сидим рядышком, я рассказываю, его глазки блестят, а если рассказ мой обрывается на каком-нибудь увлекательном месте, он не соглашается ждать до завтра или до послезавтра – схватив меня за руки, просит-упрашивает рассказать, что было дальше. Как мне тепло в такие минуты.

Храни тебя Бог, Герберт, где бы ты ни был и что бы с тобой ни сталось. Люблю тебя!

Твоя Ольга

11 ноября 1914 г.

Мой дорогой!

Что ни день, приходят известия с фронта, и, если это сообщения о победах, у нас звонят колокола и развеваются знамена. Двое из нашей деревни погибли, и я теперь, слыша сообщения с фронта, не могу думать ни о чем, кроме жертв, которых требует каждый день войны и каждая победа.

Сегодня в газете написали о молодых бойцах, которые вчера атаковали противника под Лангемарком[27]. Они грянули хором: «Германия, Германия превыше всего» и, невзирая на вражеский огонь, взяли высоту и захватили французские позиции. Цвет нашей молодежи полег, скошенный огнем, так пишут, но мы гордимся немецкими юношами, невзирая на всю боль утраты, и боль эта, мол, священна.

Я вижу тебя в рядах этих юношей. Вижу, как ты бежишь в атаку. Ты в серой полевой форме и в каске с дурацкой пикой, матерчатый чехол на каске тоже серый, на спине у тебя ранец, в руках ружье с примкнутым штыком. Коричневый ранец тоже стал серым, и лицо твое, и руки, а вокруг серая трава и серые деревья, и даже небо – все серое. Вы бросаетесь вверх по склону, ты бежишь, падаешь, поднимаешься, опять бежишь, и я не понимаю: ты падаешь, потому что споткнулся, или тебя ранили? И не понимаю: ты снова бежишь, потому что смог подняться, или ты бежишь вопреки тому, что ты уже мертв… Вокруг тебя другие, они тоже бегут и тоже падают, но они больше не поднимаются и не бегут дальше. Ты один встаешь и бежишь все вперед, но тебе не достичь вершины, ты остаешься на склоне, и ты бежишь, бежишь, но не можешь закончить свой бег, достигнув этого французского поселка, и не можешь закончить свой бег в объятиях смерти.