Скучаешь ли ты по нашей тихой комнатке? А когда ты вернешься из студеных краев, найдешь ли ты в ней столько тепла и уюта, что утихнет твоя неуемная тяга к дальним странствиям? Возвращайся домой, любимый мой, возвращайся!

Твоя Ольга

19 октября 1913 г.

Вот я и снова с тобой, Герберт. Да иначе и не могло быть – чуть не весь день я с тобой, и мы варим варенье.

Вчера я поехала поездом в Мелаукен и собрала в лесу семь фунтов малины. Могла бы и больше, да пошел дождь и зарядил надолго. Холодный осенний дождь, всю ночь и весь сегодняшний день он стучал по крыше сарая. Теперь все стихло. В кухне жарко, я распахнула дверь, надо впустить свежий воздух.

Ты помнишь? Я сыпала сахар в холодную воду и на медленном огне помешивала сироп, пока он не делался совсем прозрачным. Потом – помнишь? – перекладывала малину в таз с сиропом и, осторожно помешивая, варила варенье, снимая пенки, пока варенье не начинало густеть. Ты всегда смотрел во все глаза, как я работаю. В прошлом году варенье засахарилось, так что нынче я взяла сахару поменьше. Восемь фунтов на семь фунтов малины. Вышло целых двадцать две банки! Как было бы прекрасно, если бы ты окуривал серой банки и крышки, как тогда. Помнишь? Ты щипчиками держал горящую серную нить и по очереди окуривал перевернутые банки, потом я наполняла банку вареньем и наливала сверху чайную ложку спирта, и наконец мы накрывали банку крышкой и сверху влажной пергаментной бумагой. Без твоей помощи я поневоле работаю быстро и аккуратно, как машина. С вареньем я управилась, но мне опять не хватало тебя. Мне не хватает тебя всегда, когда я занимаюсь чем-то, что мы раньше делали вместе, а теперь я делаю в одиночку. Но и занимаясь чем-то, чего мы не делали вместе, я всегда думаю: вот этим мы тоже могли бы заниматься вместе.

Только и есть хорошего в нашей разлуке – то, что я могу писать тебе о том, как сильно по тебе скучаю. Когда мы вместе и я говорю, как сильно по тебе скучала или буду скучать, ты морщишь лоб, тебе не нравится об этом слушать. Ты думаешь, я хочу тебя привязать, не дать тебе снова уехать. Но я тебя не держу. Я понимаю, ты не можешь не уезжать. Просто я по тебе скучаю.

Я радуюсь варенью, которое сегодня сварила, оно подсластит мне зиму. А когда даже на донышке последней банки ни капельки не останется, ты вернешься.

Твоя Ольга

Первый адвент[26] 1913 г.

Ноябрь был ужасный. Айк заболел дифтеритом, врач не сразу распознал болезнь. Все началось с болей в горле, Айк стал вялым, потом пожаловался на боли в животе, и его вырвало. Ничего страшного, подумали мы и не испугались даже, когда у него немного поднялась температура: детям нельзя гулять в сырые и холодные осенние дни, как будто на дворе еще лето. Но у Айка начался жар, и тогда доктор пришел к нему. Пожилой человек, спокойный и внимательный, он живет в Шмалленингкене, пользует жителей окрестных деревень, он тут всех младенцев принял и всем умершим закрыл глаза. Доктор старается, делает что может. Он плохо слышит и плохо видит, но пока еще никто из-за этого не был в претензии. Обоняние у доктора тоже отсутствует – он не почувствовал скверного гнилостного запаха изо рта Айка. А я сразу это заметила, но я ведь не знала, что это признак дифтерии.

Как мучился Айк! Он надрывно кашлял, вначале только ночью, но потом и днем, он совсем не мог глотать, почти не говорил, почти не дышал и весь горел, да еще боли, да страх задохнуться… Дети не должны так страдать, о, я бы с радостью взяла на себя все его страдания. Каждый день после школы я спешила к нему, делала ему компрессы на горло и на икры, протирала личико холодной водой, давала гоголь-моголь из красного вина с желтком, поила настоем рудбекии и чеснока. И чувствовала себя совершенно бессильной ему помочь. Господь Бог, казалось, не слышал моих молитв, словно Он и правда был где-то в неведомых далях, словно и в самом деле, вняв моим мольбам, был с тобой, а не с Айком, защищал мужчину, которого я люблю, а не ребенка. Когда я не дежурила у постели Айка, я плакала, а если засыпала, то лишь на несколько минут и вскоре просыпалась.

Подозрение, что доктор чего-то не распознал, погнало меня в Тильзит, в библиотеку. Я нашла описание дифтерии, и, когда я указала врачу на ее симптомы, он не обиделся, а, напротив, прислушался к моим словам. Время было упущено – в первые три дня после начала болезни следовало вводить Айку противодифтерийную сыворотку. Но не все было потеряно, и как только Айку начали колоть сыворотку, дело пошло на поправку. Он пока слаб и еще долго не окрепнет, ему запрещены любые усилия, нельзя даже садиться в кроватке. Но какое счастье выхаживать его, уже не опасаясь, что болезнь его одолеет.

Сегодня – первый день, когда я могу оставить Айка одного. Первый день, когда снова могу подумать о школе, о починке крыши и о запасе угля на зиму, который еще не привезли. И о тебе я думаю – но я все эти дни думала о тебе. Твое место было со мной, возле кроватки Айка. Тебе этого не понять, я знаю, и разум подсказывает, что укорять тебя мне не за что, а все-таки мое сердце переполнено упреками.

Я вижу тебя, как наяву, – как ты посмотрел бы, если бы меня выслушал: не вполне понимая, чего я от тебя хочу, и обиженно, потому что ты не сделал ничего такого, за что заслужил бы упреки, и виновато, потому что ты любишь меня не так, как я тебя люблю, и с надеждой, что скоро опять все будет хорошо.

Ты ребенок, Герберт.

Твоя Ольга

Второй адвент 1913 г.

Мой милый Герберт!

Наверное, если бы ты не поставил на карту свою жизнь, я хранила бы молчание и впредь. Но ты это сделал, и прежде невозможное стало возможным, а несказанное да будет сказано.

Айк твой ребенок. Я думала, ты это почувствовал, когда увидел его в первый раз, а если не в первый, так позднее. Я думала, ты непременно узнаешь свою кровь и плоть. Он удивительно похож на тебя, у него так много твоего: осанка, решимость и бесстрашие, и беззлобный эгоизм, из-за которого он причиняет боль другим, хотя вовсе не хочет кому-то причинять боль, – он просто не замечает других людей. Если его что-то восхищает или манит, если что-то ему удается, он весь светится, совсем как ты.

Через несколько недель после твоего отъезда в Африку я поняла, что забеременела. И впервые мне открылось, что значит «благословенно чрево твое…», несмотря на некоторую растерянность, в моем новом положении. И такое же чувство у меня сегодня: Айк – благодатный дар всей моей жизни.

Мне посчастливилось. Занна – сестра моей подруги по учительской семинарии. Она помогла мне при родах, и она же зарегистрировала Айка как найденыша и приняла в свою семью, а чиновники и рады, что ребенок устроен. Я даю Занне, сколько могу. Она делает это не ради денег. Мы с ней подружились. Она растит Айка не так, как своих детей, не усыновила Айка, да я и не хотела бы этого. Она сказала Айку, мол, она его нашла, он ей понравился и поэтому она оставила его у себя. Айк знает, что она его любит, и знает, что его люблю я, подруга Занны, как бы «тетя».

Я много чего боялась. Боялась, что заметят мой живот. Что схватки начнутся как раз во время моего переезда сюда. Что роды начнутся до того, как Занна приедет ко мне. Что во время родов я буду кричать. Но все обошлось. Я сшила себе платья, какие мне тогда нужно было носить, я в нужный момент послала за Занной, и я не кричала. Айк родился на следующий день после моего переезда сюда.

Почему не сказала тебе? Сказала бы непременно, если бы ты, увидев Айка, узнал в нем пусть не своего сына, но мое счастье. Но ты не узнал, а значит, Айк мой и только мой. И теперь я хочу лишь одного: чтобы ты, когда вернешься, понял, кто я. Не только та, кого ты знаешь, и не только та, кто любит тебя. Я мать Айка.

Иногда, проснувшись, я чувствую, что ты не вернешься. Иногда, проснувшись, чувствую, что ты вернешься, а меня уже не будет. Какие странные игры играет с человеком страх! Но если это и в самом деле случится, ты должен помогать Занне. Без требований, без каких-то ожиданий и самое лучшее – без слов.

Все-таки – как прежде,

твоя Ольга.

Рождество 1913 г.

Все белым-бело. Так же было и когда я писала прошлое письмо, но я ни на что не обращала внимания. Да и было тогда еще не так красиво, как нынче. Вчера утром начался снегопад и не прекращался до сегодняшнего утра. Вчера я пошла в церковь, на последнюю спевку хора перед сочельником, вышла из дому засветло, но снег валил так густо, что я насилу находила дорогу. Когда я возвращалась, уже стемнело и я миновала свой дом. Вскоре он отыскался – не слишком много у нас тут домов, однако на какой-то момент я совсем затерялась в снегах, стуже и мраке. Как ты.

Сегодня небо синее, светит солнце, и снег сверкает. После богослужения я навестила Айка, но вскоре пришлось уходить. Сосед дал мне свою санную упряжку, так как пешком бы я не дошла, но после обеда лошадь и сани были нужны самому соседу. А то я подольше осталась бы с Айком или вволю покаталась бы на санях по снежным полям. Сейчас я сижу за столом и смотрю на широкое поле за окном. Белизна слепит глаза. Высоко в небе кружит канюк. Иногда он камнем бросается вниз и выхватывает из-под снега полевку, – решительно не понимаю, как ему это удается. Не тот ли это канюк, которого мы видели во время нашей последней поездки на пикник?