Где же ты, любимый? На своем корабле среди громадных льдин? Или в хижине? Я читала, что на островах архипелага Шпицберген рыбаки, охотники и исследователи севера построили хижины. Ты живешь в иглу? Я читала об этих домиках из снега и льда, их строят эскимосы; надеюсь, и вы не хуже сумеете построить. В этом году мы оба без рождественской елки. У тебя ее нет, ну и я не захотела ставить себе елку. Но у тебя, наверное, есть свет – свечка или фонарь. Я зажгла толстую красную свечу, которую мы купили в прошлом году, ее еще надолго хватит. На следующее Рождество мы с тобой опять зажжем ее вместе.

Ровно три года назад в этот день ты спросил меня, пойду ли я за тебя замуж, и был неприятно удивлен, когда я ответила «нет». Я ответила так не только потому, что, выйдя замуж, я потеряла бы место учительницы, – а в таком случае чем бы я занималась во время твоих путешествий, от которых ты не откажешься ни за что на свете? И я ответила «нет» не только из-за страха, что ты не простил бы мне, если бы твои родители разорвали с тобой отношения и лишили тебя наследства. Или из-за страха, что мы останемся без средств к существованию, когда закончатся деньги, которые ты получил от покойной тетушки. Причина – Айк. Мы не могли бы открыто признать его нашим сыном – в этом случае нас ждал бы позор, судебный процесс и тюрьма. Мы не смогли бы и взять его на попечение – детей не передают без всякой нужды от одних попечителей другим. И остался бы единственный выход – мы жили бы как супруги, а он, наш сынок, отдельно, не с нами. Но жить в такой лжи – этого я бы просто не вынесла.

И еще одна вещь. Как тосковала я в детстве по семье, где бы меня любили и поддерживали, могли бы за меня постоять! Не было у меня семьи, все мне приходилось делать в одиночку. Так я и Айка родила, так и заботилась о нем. Все сама, все в одиночку. Я все одолела и этим горжусь. А теперь уже поздно учиться жить вместе так, как устраивает вас, мужчин. Я не стану приспосабливаться, подчиняться. Мог бы ты научиться жить с такой женщиной? Хотел бы ты этого?

Иногда я мечтаю о такой жизни. О том, что ты вернешься и спросишь меня о том, о чем никогда не спрашивал: как я хотела бы жить, не предпочла бы я заниматься чем-то другим, чем учить детей, у которых нет охоты учиться, и что бы мне хотелось посмотреть на белом свете, куда поехать и где пожить и как ты мог бы во всем этом помочь мне. Даже в Пруссии женщин теперь принимают в университет, а значит, в Цюрих не надо ехать, а можно учиться тут рядом, в Берлине.

Привет тебе от твоей замечтавшейся

Ольги.

Новый год 1914 г.

Дорогой!

В новогодний сочельник я гостила в усадьбе Занны, там и заночевала, а сегодня утром пешком пришла домой. В дни от Рождества до Нового года потеплело, снег чуть подтаял, потом снова ударил мороз, снег покрылся ледяным настом, и сегодня утром кристаллы льда сверкали на солнце так ярко, так красиво – я никогда не видела ничего подобного. Ах, если бы и ты мог полюбоваться этой картиной!

Айк вчера вечером был резвым и веселым, как до болезни. Старшим детям Занны позволили не ложиться спать до полуночи, Айка же и младших детей после гадания, когда в воду льют олово, отправили спать, к его сильнейшему негодованию. Однако он едва опустил голову на подушку, как тотчас же и заснул. Спрошу доктора, не надо ли Айку еще поберечься. Если надо, то так оно и будет, хоть и нелегко заставить его сидеть спокойно.

На будущий год у меня большие планы. Я хочу пианино и хочу разучить все сонаты Бетховена. Хочу велосипед, чтобы проще и быстрей добираться к Айку и чтобы в Тильзите бывать на тех концертах и публичных лекциях, которые заканчиваются так поздно, когда поезд к нам уже не ходит. На обе покупки, даже если найдутся подержанные пианино и велосипед, нужны деньги. Мы с Занной решили: летом наварим побольше варенья и она будет продавать его на рынке в Тильзите. А я заведу кур и козу; на козье молоко я раньше и смотреть не хотела, сама не знаю почему, а теперь вот попробовала, – оказывается, оно очень вкусное. И я хочу прочесть «Божественную комедию» Данте.

Я хочу о многом поговорить с тобой. Может быть, я не права. Может быть, если спросить юриста, он скажет, что мы можем признать Айка своим ребенком и взять его к себе и никто нас не посадит в тюрьму за невесть какие преступления. Наверное, мы все-таки можем пожениться. Если я потеряю работу в школе – возьмусь написать книгу о твоей экспедиции, надо только, чтобы ты мне все рассказал. Книга будет иметь успех, и нам хватит на жизнь, когда закончатся деньги твоей тетушки. А может быть, твои родители все-таки одумаются. На что им поместье, если они не отпишут его тебе?

Ах, Герберт, вчера на окончание старого года – резвый и веселый Айк, сегодня в начале нового – сияющее утро! У меня так много надежд. Быть может, 1914-й – это наш с тобой год!

Твоя Ольга

2 января 1914 г.

Сегодня в «Тильзитской газете» напечатали, что ваш корабль замерз во льдах. До того ты с тремя спутниками сошел на берег и вы двинулись дальше по суше, но судно уже не могло прийти в назначенное место, чтобы там вас встретить. Капитан покинул корабль и с огромным трудом добрался до какого-то поселка.

Где же ты, любимый? Ты зимуешь в хижине? Или вернулся на корабль и зимуешь на борту? Или ты тоже добрался до какого-то поселка и уже скоро я прочту в газете о тебе, как сегодня прочитала о вашем капитане? Он совершенно истощен и едва не замерз насмерть. Знаю из книг: сначала отмерзают пальцы на ногах, но ведь и без пальцев можно ходить, даже бегать и танцевать, а если ты будешь чуть меньше бегать и чуть больше времени станешь проводить со мной, то это даже неплохо, а как бы ты ни был истощен, уж я тебя выхожу и поставлю на ноги. Танцевали мы с тобой редко, да в общем-то всего один раз, на празднике по случаю освящения церкви в Ниде, ты сначала не хотел танцевать, зато потом кружил меня в танце так задорно, задорней и не бывает. А танцевали мы лендлер. Мне бы хотелось танцевать с тобой вальс, но прежде надо пойти поучиться в школе танцев, ведь я не умею вальсировать, и ты, наверное, тоже.

Чего мне только не хотелось бы! Танцевать с тобой, кататься на коньках, на санях, ходить по грибы, собирать бруснику, читать тебе вслух и слушать твое чтение, засыпать и просыпаться рядом с тобой, и путешествовать, то на поезде, то в карете, и жить в гостиницах, как богатые люди. Я не хотела бы совершить с тобой путешествие в Арктику. Но вот сейчас я хотела бы очутиться рядом с тобой, даже если там страшный холод – на корабле, или в хижине, или в палатке, или в ледяной пещере. Мы согревали бы друг друга.

Твоя Ольга

17 февраля 1914 г.

Любимый!

Вчера искать вас отправилась германская спасательная экспедиция. В январе, сразу по возвращении капитана, снарядили норвежскую спасательную команду, однако из-за страшных буранов она вскоре была вынуждена вернуться. Немецкая спасательная экспедиция уверена в успехе. Но ты тоже был уверен в успехе, немцы всегда уверены в успехе, между тем лучше всех знают тамошние условия норвежцы. Тревога не дает мне спать.

Моя тревога стала еще сильней после прихода твоего отца. Да, ты прочитал верно: сегодня сюда приезжал твой отец. Он ждал меня около школы. Я сразу его узнала, хотя не видела несколько лет. Он очень постарел, ходит с палкой, волосы у него совсем белые, а на лице старческие темные пятна. Он ничуть не горбился, стоя там, на грязно-сером снегу возле школы, в своей шубе и высоких шнурованных ботинках. Он держится прямо, хотя видно, что это дается ему нелегко, и говорит по-прежнему громким голосом, а палка у него с серебряным набалдашником.

Он спрашивал, что мне известно о твоих планах. Твои родители ожидали, что ты вернешься до наступления зимы, – этого ждала и я, – теперь они недоумевают: то ли ты их обманул, так как с самого начала предполагал зазимовать на Северо-Восточной Земле, то ли у тебя и вовсе какие-то другие планы, о которых они не знают, – исследовать Северный морской путь, пойти на Северный полюс. Твой отец намерен хлопотать об отправке новой спасательной экспедиции, которая выйдет в путь в марте, когда погода улучшится и надежд на успех будет больше. Но где должна вести поиски эта экспедиция?

Мы шли, увязая в рыхлом грязном снегу, сначала по улице, потом по той дорожке, что ведет к моей квартире за школой, а позади ехал автомобиль твоего отца, хотя там идти-то десяток шагов. В моем доме он осмотрелся удивленно, словно ожидал увидеть неказистое бедняцкое жилище, а вопреки ожиданию оказалось, что у меня уютная и располагающая обстановка. Шубу он не снял, однако от чая не отказался, и за чаем я поделилась с ним той малостью, которая мне известна. Он выслушал, затем некоторое время сидел, не говоря ни слова, только несколько раз кивнул.

Твой отец никогда не держался со мной надменно, в отличие от твоей матери и особенно сестры, – он всегда лишь соблюдал некую дистанцию. Требуя от других почтения и вежливости к себе, он и со мной, девчонкой, обходился вежливо и уважительно. Мне кажется, в иные минуты ему претила излишняя фамильярность наших отношений, которую, признаю, я проявляла, и тогда он обходился со мной холодно, однако с неизменной учтивостью. Решительно нельзя более светски указать на ту пропасть, что разделяет помещика и буржуазку, или кем уж там я являюсь.