«Ты вечером свободен? Не бойся, я ничего ужасного не задумала, хотела просто вместе кое-что поделать».

С губ сорвался облегченный вздох. Я-то был уверен, что она меня избегает как прокаженного, и искренне обрадовался неожиданному приглашению.

«Свободен, и я тебя не особо боюсь», – ответил я, стараясь не выдать обуревающие меня чувства. Сообщение тут же отметилось прочитанным, и очень скоро она прислала мне, где и когда хотела бы встретиться.

В пять часов в парке неподалеку от «Санрайза». Я думал, в каком-то кафе, а тут – улица. Чем она собралась заниматься по такой холодрыге, Асами не уточнила.

В начале пятого я переоделся и вышел из дома. Разумеется, не забыл надеть шарф, который она мне подарила. Вскочил на велосипед и понесся на место встречи. В лицо тут же впился холодный ветер, и я быстро пожалел, что не прихватил перчатки.

Впрочем, по дороге я завернул еще и в книжный. Решил, что хоть полистаю немного перед встречей ту книжку про гинофобию, на которую как-то раз наткнулся. Еще недавно мне удавалось говорить с Асами почти спокойно, но я бы не поручился, что сегодня мне не изменит присутствие духа. Из-за того инцидента, когда она узнала правду о моем страхе, я, похоже, мгновенно откатился к начальной фазе моей фобии.

Однако книги на полке не оказалось: я не нашел ни одного экземпляра. Видимо, все раскупили такие же, как я. Ну и ладно.

Я приехал на место встречи чуть раньше, чем мы договаривались, и Асами пока не подоспела. Солнце уже садилось, и парк погрузился в сумерки. Унылые безлюдные аллеи освещали только фонари. Я присел на лавочку и принялся ждать. Днем отсюда через ограду виднелось море, но в такую темень ничего не разглядеть.

Тут пришло новое сообщение. От Канон: «Я сегодня сказала ему, что люблю. И он признался, что меня любит. Я так рада, что мы успели до того, как его не станет. Сакимото-сан, ты тоже не робей и все ей скажи!»

Ну вот куда она лезет… Я только сухо ее поздравил.

– Ой! Давно ждешь? – Асами прибежала, едва я спрятал телефон в карман. Она была одета в зимнюю шубку, а в руках держала пакет.

– Не, сам только подъехал.

– Да? О, а шарфик-то как к лицу!

Она в целом похвалила мой стиль, и я смущенно потупился. Тут заметил, что она принесла в пакете, и не поверил собственным глазам.

– Это еще что?

– А! Понимаю, что не сезон, но мне страсть как захотелось!

В пакете лежало маленькое ведерко, несколько упаковок бенгальских свечей и фейерверков-фонтанов[29].

– Их вообще продают зимой?!

– Так я еще летом закупилась! Просто возможности не выпало, и у меня остался запас. На самом деле, конечно, я хотела на каникулах их пожечь, но забыла.

– Да, но ведь можно в следующем году…

Я осекся на полуслове. Ладно я, но ведь и Асами не доживет до следующего лета. Теперь, когда и Рюдзи погиб, а не только Касай, я уже не сомневался в правдивости предсказания.

– Я не могу ждать до лета. Пока что у меня все хорошо, но болезнь может в любой момент вернуться снова. Вот я и решила, что отмечу заранее! – беззаботно ответила она, а у меня сердце сжалось.

Асами достала фонтан. Мы переместились к песочнице, сделали небольшую горку и установили на ее вершине фейерверк.

– Ой! Блин! – звонко воскликнула она. – Зажигалку забыла. Про ведерко подумала, а чем искру выжигать – нет.

Я усмехнулся, как это на нее похоже, и предложил:

– Давай в ближайший магазин сгоняю.

– Спасибо! А я пока воды наберу.

Она побежала к питьевому фонтанчику, а я поехал в ближайший минимаркет.

Купил там зажигалку и две банки с теплыми напитками[30], а потом поспешил обратно. Асами присела на корточки у песочной горки и зябко потирала руки.

– О, спасибо! Ух ты, тепленькое!

Я отдал ей банку чая с молоком, и она тут же обхватила ее замерзшими пальцами. Сам я тоже перед тем, как поджигать фонтан, открыл кофе и отпил глоток. Пар из банки смешался с дыханием, и ветер унес белое облачко.

Когда мы подожгли первый фейерверк, Асами достала из пакета ручные фонтаны. Один отдала мне, и я поднес к фитилю огонек.

Пару секунд ничего не происходило, но затем фейерверк зашипел, и из трубки брызнули разноцветные искры: желтые, красные, голубые, фиолетовые – такие же яркие и разные, как режимы лайтстика.

Лицо Асами в свете фейерверков сияло детским восторгом, а щеки окрашивались в разные цвета вслед за огнями.

Стоило одному фонтану погаснуть, как девушка доставала следующий, и мы жгли их один за другим. Поначалу я отнесся к ее идее без восторга, но теперь мне подумалось, что фейерверки и зимой весьма хороши. Пакет стремительно худел.

– Ну вот, остались только сэнко-ханаби[31]. Вообще, никогда не понимала, почему их всегда оставляют напоследок, – сказала Асами, выуживая из пакета последнюю связку фейерверков и протягивая мне.

– Ну, вот так принято, – отозвался я.

Асами кивнула:

– Наверное, потому, что у них выделяют четыре стадии горения, которые отражают этапы человеческой жизни.

– Да?

Я зажег первый огонек, и Асами указала на тлеющий бумажный кончик:

– Сначала просто пламя, которое символизирует рождение. Затем – самая яркая часть, с искрами, это молодость, как у нас с тобой сейчас.

Действительно, с шипением и хлопками во все стороны брызнули искры. Но постепенно их стало меньше, и шум утих.

– А это вот когда человек отработал свое, устал и вышел на пенсию.

Огонек, выдыхаясь, испускал последние всполохи света, которые тускнели с каждой секундой и бледными звездочками падали на песок.

– Ох, Сакимото-кун, он умер…

– Давай-ка поменьше трагизма.

Асами рассмеялась и зажгла еще один жгутик. Тот легко воспламенился и быстро заискрил, но тут рука у девушки дрогнула, и пламя погасло.

– Ой!

Свет померк, мы погрузились во тьму.

– Ну вот, в самом расцвете сил… Видимо, судьба у меня такая! – расстроилась Асами.

– Это просто бумажка, – подбодрил я ее, зажег следующий сэнко-ханаби, и парк вновь озарил свет жизни.

– Осталось две штучки! Ну-ка, давай сравним, кто дольше проживет!

– Бросай такие метафоры, – шутливо проворчал я, и Асами рассмеялась, а вот у меня все похолодело внутри.

Мы почти одновременно их разожгли, и заискрили они тоже вместе. У Асами дрожала рука, и она перехватила правое запястье левой рукой. Я усмехнулся: неужели ей настолько хочется победить? Вообще, легко готов поверить: ведь она пытается каждый день брать от жизни все.

– Тебе не кажется, что у меня горит ярче потому, что я открытая и щедрая?

– По-моему, нечестно так факты подтасовывать. Я тоже так могу. Мне вот и маленького огонечка хватает, потому что я скромный.

Мы друг друга, конечно, стоили с такими дурацкими аргументами.

Асами возмутилась:

– У меня и так рука дрожит, а ты меня еще и смешишь!

Я умолк. Фейерверки неистово горели, но затем стали тускнеть, пока…

– Ой! – хором вскрикнули мы.

Наши с ней огоньки практически одновременно полетели на песок. Будто предвещая нашу общую гибель.

– Ничья. И что-то мне сразу стало грустно.

В парке, освещенном городскими фонарями, витал запах пороха от сэнко-ханаби, к которому примешался вздох Асами. Точно опять заканчивалось лето. На меня, как и на подругу, навалилась тоска. Только тут я обратил внимание на облетевшие деревья, и холодный ветер вернул меня в действительность.

«Вот бы еще немного пожечь фейерверки», – чуть не сорвалось с моих губ, но я вовремя проглотил слова. Не в моем характере такая зубодробительная сентиментальность, и я бы от стыда провалился под землю.

Мы молча сложили в пакет остатки нашего маленького летнего праздника и ушли из парка. Я вел велосипед рядом с Асами. Сегодня эта трещотка почти не болтала, к тому же держалась на расстоянии. Скорее всего, пыталась меня беречь. Лучше бы вела себя как раньше.

– Слушай, а Сасаки-кун… – наконец нарушила тишину она. (Сасаки – как раз тот самый одноклассник-разоблачитель.) – Сасаки-кун рассказал правду? Я про фобию, – осторожно спросила Асами.

Скорее всего, именно за этим она меня сегодня и позвала.

Я не отвечал, и она торопливо добавила:

– Если не хочешь об этом говорить, то, конечно, не надо!

– Правду. Я не особо скрываю, но фобия у меня уже давно.

Я решил, что лгать не имеет смысла, поэтому честно признался, как есть. Тем более что она помогла мне ее преодолеть. Хоть и по отношению всего к одной девушке – к самой Рине Асами.

– Откуда она у тебя? Не просто же так появилась? – задала Асами следующий вопрос, не сводя с меня глаз.

– В начальной школе надо мной издевалась мать, с тех пор и началось. Я очень пугался, когда она кричала, что меня вообще не стоило рожать, и я до сих пор не забыл, какие у нее тогда были злые глаза.

Эту историю я до сих пор не рассказывал никому, но перед Асами раскрылся без утайки.

Вдруг старая картинка так резко ожила в мозгу, что сбилось дыхание. Подруга внимательно слушала меня и сглотнула комок в горле.

– С тех пор мне страшно смотреть в глаза людям. Однажды она меня прямо среди зимы выставила на балкон, хотя я совершенно не помню, чтобы в чем-то провинился. Я чуть не замерз насмерть. А если бы отец тогда меня не заметил, может, и правда погиб бы.

В груди сдавило от одного только воспоминания о том, какое отчаяние я испытал, поняв, что родная мать меня ненавидит. Ее слова преследовали меня, и я постоянно жалел, что вообще появился на свет.

– В средней школе у нас руководила классом преподавательница, но после летних каникул я внезапно так начал ее бояться, что не мог и двух слов при ней связать. Та девочка, про которую говорил Сасаки, сидела за соседней партой. Когда она ко мне обращалась, в голове становилось пусто и язык немел. Мать тогда как раз разошлась не на шутку, нервы сдали, и в классе меня начало накрывать паникой. Мне даже пришлось пропускать занятия. Отец отвел к психологу, и мне диагностировали гинофобию…