Она закрыла за мной дверь, предупредив еще раз, и я села перед большим телевизором, который она включила. Крутили шоу, которого я раньше никогда не видела, и я просидела так несколько часов, полностью поглощенная «Минни Маус».

Но прошло слишком много времени, и у меня заболел живот. Мама сказала, что принесет что-нибудь поесть. Мы ничего не ели со вчерашнего дня, но она так и не вернулась. А я очень, очень проголодалась. Может, мне удастся тихонько улизнуть и перекусить на кухне, не попавшись никому на глаза. Все должно пройти хорошо. Это место настолько шикарное, что никто ничего не заметит.

Я осторожно открыла дверь и выглянула в коридор, освещенный неяркими лампами. Стало гораздо тише, чем раньше. Играла медленная музыка, из-за нее меня клонило в сон. Я осторожно прокралась по коридору и добралась до поворота, и вот тут музыка играла громче. Я преодолела половину пути, подошла к открытой двери и заглянула внутрь…

Повсюду были женщины. Их лица казались забавными, глаза остекленели, как у мамы, когда она принимала лекарство. Они все окружали нескольких мужчин, одетых в костюмы. Мужчины развалились в модных кожаных креслах, а женщины стояли на коленях вокруг них. Они гладили ноги мужчин, их грудь, целовали их в шеи. А мужчины игнорировали их, словно девушек там и не было. Они курили сигары и болтали друг с другом, будто ничего не происходило.

А потом я увидела маму. Она склонилась над одним из мужчин, и ее голова двигалась вверх-вниз на уровне его коленей, волосы прикрывали ее лицо. Мне стало страшно, в животе появилось странное ощущение, которое не имело ничего общего с голодом. Я хотела позвать ее, умолять забрать меня домой. Но что-то подсказывало, что этого делать нельзя. И потому я молча прокралась обратно в комнату, где мама меня оставила, а потом плакала, пока не заснула.

Мама пришла за мной только на следующий день.

Из мрачного путешествия по закоулкам памяти меня вырвал громкий женский смех. От отвращения скрутило внутренности. Я шла по тому же пути, что и мать. Я закончу, как она. Стану пешкой в руках человека, который бросит меня.

Я двинулась, чтобы уйти, и тут сильная рука схватила меня за локоть.

– Отстань от меня, – рявкнула я, охваченная паникой, и попыталась отстраниться.

– Монро, эй, это всего лишь я, – сказал Линкольн, и я застыла, посмотрев на его осунувшиеся черты, в его взгляде сквозило беспокойство. Он говорил низко и нежно, хотя вокруг грохотали басы, словно понимал, что я вот-вот убегу. – Ты в порядке, малышка? Кто-то что-то сделал?

Я покачала головой, борясь с желанием заплакать. Со мной что-то было не так. Засевшие внутри боль и страх казались слишком сильными. Кожа словно натянулась. Комната закружилась, а музыка и болтовня превратились в оглушительный рев. Сердце бешено колотилось, дыхание стало прерывистым, как во время панической атаки. Я чувствовала, что тону, задыхаюсь в море людей, окружавших меня.

Я отшатнулась, насколько позволяла его хватка, а моя голова кружилась, пока я изо всех сил пыталась сохранить равновесие. Ноги стали ватными, а тело дрожало от испуга и тревоги.

– Идем, милая, – успокаивал меня Линкольн.

Он заключил меня в свои объятия. Голос его звучал мягко и ободряюще. Я не могла ответить. Во рту пересохло, горло свело спазмом. Я силилась сделать глубокий вдох, но воздуха как будто не хватало.

Линкольн повел меня подальше от толпы, на балкон, и прохладный ночной воздух обволакивал меня подобно бальзаму.

– Все хорошо, – говорил он, продолжая меня успокаивать. – Сосредоточься на дыхании. Вдох и выдох, вдох и выдох.

Я закрыла глаза и попыталась сделать, как он велел, но паника отказывалась отступать. Затем Линкольн начал тихо напевать песню, но мне потребовалось несколько секунд, чтобы узнать мелодию. «Creep» Radiohead, конечно, странный выбор. Сначала я удивилась, но паника начала медленно рассеиваться. Глубокий голос утешал, и, казалось, окутывал меня теплым одеялом.

Он пел мягко, с чувством и легким акцентом на определенных словах, отчего создавалось впечатление, что эта песня имела для него особое значение. И не только в этот момент.

У меня в горле встал ком. Звук его голоса прокатывался по мне волной, успокаивая нервы и разгоняя моих демонов. На мгновение я забыла, почему у нас ничего не получится, почему нельзя даже пытаться, и ощутила, что остались только мы вдвоем и наш маленький собственный мир.

Когда Линкольн закончил петь, я подняла глаза и увидела на его лице нежную улыбку.

– Тебе лучше, девушка мечты?

Сглотнув, я кивнула, хотя меня и захлестнуло смущение. Он увидел меня в самом уязвимом положении, совсем разбитой. Паническая атака сорвала с меня маску, которой я прикрывалась, и оставила беззащитной. Пока я пыталась собраться с мыслями, к щекам прилил жар. Но когда я посмотрела на него, то не увидела в его глазах осуждения, в них читалось лишь беспокойство. Свободной рукой он ласково убрал прядь волос с моего лица.

– Спасибо, – прошептала я, все еще немного дрожа.

– Что произошло? – пробормотал он, пристально вглядываясь в мое лицо, рассматривая веснушки, усеявшие нос, будто те были созвездиями, которые он непременно хотел запечатлеть.

– Порой… всего становится слишком много.

Линкольн кивнул, как если бы прекрасно понимал, каково это, разрушаться изнутри.

– Почему эта песня? – спросила я, желая переключить его внимание.

Выражение его лица изменилось, каждую черту исказила боль. На его глаза словно упала пелена, скрывшая от него весь мир, и Линкольн погрузился в собственные мысли.

Я не знала, что вызвало перемену в его поведении, но чувствовала печаль, исходящую от него волнами. Создалось впечатление, будто на балкон обрушился тяжелый груз, который накрыл нас обоих с головой. Линкольн осторожно отпустил меня, отстранился и уставился на тянувшийся перед нами горизонт Далласа. Мгновение мы стояли в тишине, все вокруг утопало в его печали.

В конце концов Линкольн глубоко вздохнул и снова переключил свое внимание на меня, хотя в его глазах все еще плескалась боль. Он силился улыбнуться, но из-за слабой попытки его горечь стала только очевиднее.

– Прости, – он мрачно усмехнулся, и этот звук, сорвавшийся с его губ, не соотносился с его личностью. – Я хотел, чтобы тебе стало лучше, а сам все испортил.

Он стискивал перила рукой, и я накрыла ее своей ладонью. Его глаза расширились от удивления, и я предположила: это оттого, что прежде я инициативы не проявляла. Линкольн смотрел на наши руки как завороженный. Моя кожа была светлее его на тон, и это напомнило мне образы, которые уже всплывали у меня в мыслях – о луне и солнце.

– Эту песню любил мой старший брат, – внезапно надломленным и неровным голосом произнес Линкольн. – Пока я рос, отец постоянно меня избивал, а брат был недостаточно взрослым, чтобы остановить его, поэтому ночью прокрадывался в мою комнату и пытался меня утешить. Он не знал ни одной колыбельной, поэтому вместо этого пел мне «Creep». И я каждый раз успокаивался, – он покачал головой, и легкая улыбка на губах Линкольна контрастировала с болью в глазах, казалось, отпечатавшейся глубоко в его душе. – Это первое, что пришло мне в голову. У меня, э-э…Я не очень умею это делать, – он смущенно пожал плечами.