Уиллоу мягко улыбается. Я чувствую на себе ее взгляд, пока разбиваю яйца в миску, стараясь не запачкать их скорлупой. Добавляю молоко и корицу и взбиваю до получения однородной массы. Затем намазываю ломтики хлеба арахисовым маслом и формирую из них маленькие бутерброды, пока разогревается сковорода.

– Я помню, как ты впервые готовил для меня, – бормочет Уиллоу. – Когда я была больна, а ты злился, что я ем слишком много рамена. Помнишь?

Я фыркаю, но киваю. Кажется, это было так давно. Это был один из первых случаев, когда эта яркая, необыкновенная девушка заставила меня сделать то, чего я обычно не делал.

– Тебе нужна была настоящая еда, – говорю я.

– Это было вкусно.

Я добавляю масло на горячую сковороду, и комнату наполняет звук шипения.

– Мисти никогда по-настоящему не готовила для меня, – бормочет Уиллоу, впервые заговаривая о своей приемной матери с тех пор, как мы покинули морг. – Она даже не знала, как это делается. У нее бы и вода сгорела. – Уиллоу выдыхает, водя ногтем по маленькой царапине на столе. – Я все продолжаю… думать. Чувствую внутри какой-то конфликт. Она ведь была моей матерью, понимаешь? Меня бы здесь не было, если бы не она. Не знаю даже, куда бы меня забросило. Я чувствую грусть по поводу ее смерти, но в то же время… будто просто оцепенела.

– Думаю, это нормально, – говорю я ей, затем оглядываюсь через плечо. – Хотя от меня это, наверное, звучит странно.

Она кусает губы, ее взгляд становится рассеянным.

– Я сказала Мисти, что больше не хочу ее видеть. Что она больше не нужна мне в моей жизни. И я говорила серьезно. После всего того дерьма, которое она вытворяла, после всего, через что она заставила меня пройти, я и правда больше не хотела ее видеть. Она едва ли была мне матерью, так о чем я вообще горюю? Даже не знаю.

Ее голос звучит тихо, и я слышу, какой потерянной она себя чувствует. Жаль, что у меня нет ответов для нее или, по крайней мере, я не знаю, как поднять ей настроение.

Но утешение людей никогда не было моей сильной стороной.

Я превращаю бутерброды с арахисовым маслом во французские тосты, обжариваю их на сковороде, выкладываю на тарелку с маслом и сиропом и подаю Уиллоу.

– Это нормально – оплакивать того, кто этого не заслуживает, – говорю я, усаживаясь за стол рядом с ней. – Чувствовать пустоту, которую они оставили в твоей жизни. Твоя мать являлась в каком-то смысле твоей постоянной. А теперь этой постоянной нет.

Уиллоу, похоже, обдумывает мои слова, разрезая французский тост и откусывая кусочек.

– Ты говоришь так, словно знаешь, каково это, – говорит она.