– И что ты потом с ней будешь делать? – я кивнул на ворох шерсти.

– Отвезу матери. Она ее постирает, просушит, спрядет и навяжет на всю братию носков и варежек. Знаешь, как зимой здесь холодно! А в шерстяных носочках и в пимах9 очень комфортно. Вита иногда ей тоже помогает, в четыре руки у них быстро получается расправиться с такой кучей.

Мы расстались с Виталиной всего несколько часов назад, а мне почему-то снова хотелось ее увидеть.

– Твоя сестра – настоящая мегера! Вот же характер у нее! Как сверкнет глазами, так сразу не по себе становится, – сказал я в сердцах.

Владимир хохотнул.

– На самом деле она очень добрая. Иногда раздражительная и нетерпеливая. Просто не всегда может справиться с эмоциями, – его улыбка померкла. – Колючесть Виты не от счастливой жизни, поверь. Раньше она была нежной и ранимой, а потом все изменилось. С ней произошло кое-что неприятное, и она будто потеряла себя, стала холодная и неприступная. Но где-то в глубине души сестра осталась прежней.

– Кое-что неприятное… – задумчиво произнес я, но больше не стал его расспрашивать о ней. Подумает еще, что я заинтересовался его чокнутой сестрицей. – Владимир, почему ты меня не ненавидишь? Я тебе вчера столько о себе нехорошего рассказал…

– За что мне тебя ненавидеть? – ответил он с искрами веселья в голубых глазах, продолжая чистить шерсть. – Я тоже далеко не ангел, поэтому снисходительно отношусь к человеческим слабостям.

Глядя на проворные пальцы, на темные волосы, что спадали на его лоб, на выглядывающие из-под черных рукавов подрясника татуировки, я думал, как так могло получиться, что я, баловень судьбы, появившийся на свет в элитном роддоме на Рублевке, проживший долгое время в Великобритании, и этот простой деревенский парень, сидим тут, в затерянном в лесах скиту, и как лучшие друзья мирно болтаем. Мог ли я когда-нибудь подумать, что такое будет возможно? Мама бы ужаснулась, если бы узнала, с кем мне теперь приходится общаться.

– Я чувствую, что мое нынешнее положение так или иначе заставляет меня меняться, – и поморщил нос. – Приходится считаться с мнением других людей, иногда сдерживаться в словах, чего я раньше никогда не делал. Мне было на всех плевать! Я не привык ценить людей, налаживать с ними контакт. Ведь мой отец мог решить любую проблему. Я совершал разные серьезные проступки, а он всегда помогал мне выпутаться. То, что для других могло закончиться наказанием, штрафом или даже тюрьмой, мне легко прощалось и покрывалось. А сейчас родители от меня открестились, они устали со мной бороться. Я разрушил их планы своим безрассудством. Даже вот не звонят теперь… Я и сам, можно сказать, сбежал от них. В общем, теперь сам по себе. И так как завишу от других людей, которым я не особо-то и нужен, приходится меняться. Это так мучительно!

– Да уж. Люди – довольно ленивые создания. Только благодаря проблемам мы можем становиться лучше, – заметил Владимир, завязывая бечевкой очередной наполненный мешок, – он выпрямился и протер запястьем мокрый лоб. – Надо будет отвезти перебранную шерсть матери. Ты со мной?

– Куда ж я теперь без тебя.

Он улыбнулся и закинул по мешку на каждое плечо.

– Подъезжай к машине, – бросил послушник, удаляясь с поклажей. – Будем загружаться.

***

Прошло несколько дней, как мы вернулись в Абалак. В день отъезда из Липовки мы с Владимиром отвезли его матери мешки с вычищенной шерстью и остались там на обед. В доме повсюду стояли фотографии в рамках – на комодах, столах, полках, и на многих из них была Вита – и совсем маленькая, и уже взрослая. Я рассматривал обстановку, в которой она провела большую часть своей жизни: очень скромную и простую в сравнении с ее коттеджем за высоким, глухим забором.

От мысли, что я могу ее сегодня здесь случайно встретить, меня охватило какое-то волнение. И эта гарпия действительно объявилась! Я услышал собачий лай и, посмотрев в окно, увидел через полупрозрачную занавеску, как она пролетела по пыльной дороге на велосипеде, темно-коричневый питбуль Гера жизнерадостно бежал за ней, высунув розовый язык между мощными челюстями. Резко затормозив у дома матери, она спрыгнула с него, привязала собаку к забору и направилась к дому, в калошах и грязном рабочем комбинезоне. Я внутренне напрягся, наверняка снова придется спорить с ней.

Но напрасно. Она не обратила на меня внимания, была спокойная, болтала с матерью о делах, помогала накрывать на стол. Когда я знакомился за чаем с их матерью – Верой Александровной, мы разговорились о моей жизни, о путешествиях, об искусстве – выставках и мероприятиях, которые я был вынужден принудительно посетить для галочки, Вита уткнулась в смартфон, что-то листала и не проронила ни слова. Задержала на мне взгляд лишь однажды: когда я говорил о том, что мне доставляет огромное удовольствие копаться в цифрах, что могу просто так составить уравнение с кучей иксов и игреков, а потом решить его, и что пропорции всегда были моей любовью: в дорогом бутике я мог позволить себе любую вещь, но ради развлечения высчитывал, какой свитер будет приобрести выгоднее. Она повернулась ко мне, подперев щеку ладонью и оставив телефон в покое. В ее взгляде вспыхнуло любопытство, приободрившее меня…

Я поискал Владимира взглядом: он заканчивал с поливкой бархатцев и анютиных глазок на клумбах монастырского двора. Послушник все-таки согласился сходить с Ольгой и группой художников на пленэр – порисовать вместе вечерний нижний город на свежем воздухе. Мне тоже было интересно посмотреть, как это делают настоящие мастера.

– Надо переодеть шорты на джинсы, – Владимир посмотрел критически на мою одежду. – Иначе комары съедят.

Когда мы прибыли в парк Ермака, расположенный на высоком мысу, там уже собралась группа людей: и девушки, и парни были одеты в джинсы и в рубашки с длинным рукавом. Владимир был прав, мелкие насекомые так и кружили в воздухе над нашими головами.

Послушник поприветствовал своих знакомых. Парни кивнули нам и улыбнулись, некоторые девушки покосились на меня, и мне стало некомфортно. Что-то я не подумал о том, что здесь будет не только любимая серая мышка Владимира, которая меня уже видела в таком состоянии. Сегодня Ольга была одета в клетчатую рубашку, застегнутую наглухо, на голове все так же был белый платок, через плечо перекинута русая коса. Я заметил, какими медовыми глазами она смотрела на Владимира. Странно, что он этого не замечал.

– Я отнесу, – нахмурившись, послушник взял из ее рук сумку с этюдником, холстом и красками. Ольга была не против и даже смущенно улыбнулась.

Мы пошли вслед за группой мимо шпилеобразного памятника покорителю Сибири и устроились на небольшой площадке, почти у обрыва, откуда открывалась широкая панорама на подгорную часть Тобольска и на вечерний Софийско-Успенский собор. В лучах закатного солнца его древние стены стали золотисто-розовыми.

Преподаватель в черной рясе расправил складной мольберт и установил на нем холст. Остальные сели на траву и открыли альбомы с шершавой бумагой, приготовили кисти и краски.

Мы с Владимиром сидели рядом с Ольгой и наблюдали, как из-под ее руки выходили очертания Тобольского кремля, как зеленые и персиковые оттенки постепенно заполняли пространство рисунка.

После того как ее работа была готова, она встала и начала массажировать затекшую шею.

– Сходите прогуляйтесь, – предложил я. – Тебе надо размяться, а Владимир тебя как раз сопроводит. Он очень опытный в этом деле.

Тот хмуро покосился на меня, и я не смог сдержать смешок.

– Идем, Оля, – смутился Владимир. – Мы скоро вернемся, – бросил мне через плечо, удаляясь.

Они скрылись за елями и березами. Но я успел заметить, как Владимир взял маленькую руку художницы в свою. Я завистливо посмотрел на этот милый жест.

Что же оставалось делать мне? Я ни с кем здесь не был знаком. Оставалось наблюдать, как остальные заканчивают свои работы. Не очень-то красиво у них получалось. У меня вышло бы гораздо лучше!

Я тихо фыркнул, нажал рычажок подбородком и поехал прогуляться по парку. Но вот беда! Не отъехал я и пары метров, как колесо угодило в яму, коляска перевернулась, и я упал лицом в грязь. Накануне шел дождь, и почва в тени деревьев оставалась еще влажной.

Как же унизительно я себя ощущал! Хотелось рыдать и кричать от бессилия.

Рядом со мной раздались причитания и топот ног. Художники духовной семинарии бросились ко мне на помощь. К счастью, и Владимир уже возвращался. Парни подскочили ко мне и начали отряхивать с меня траву.

– Как же так! – причитала рядом тоненьким голосом Ольга, в ее взгляде сквозила жалость, словно я сломанная кукла и того и гляди развалюсь на части. – Где-то у меня были влажные салфетки! Сейчас принесу!

– Не дождался? Решил до Абалака своим ходом добраться? – пошутил Владимир, он потрогал мою переносицу. – Нос, кажется, целый.

– Ничего кроме самолюбия не пострадало, – цыкнул я и обиженно отвернул от него свою грязную рожу.

Настроение было испорчено. Всю вечернюю службу, куда мы поехали сразу после посещения сада Ермака, я просидел насупившись. Даже не взглянул на икону Спасителя, Который допустил то, что со мной случилось, Который не любит меня и хочет, чтобы я чувствовал себя ничтожеством. Я из принципа не стал встречаться с ним взглядом, вместо этого рассматривал свои руки, мраморный пол и красные вэнсы из последней коллекции10… Но потом я поднял голову и увидел красивый платок на какой-то прихожанке. Сине-зеленый с золотистыми крапинками. Шелковая ткань была похожа на теплое Средиземное море. Я подумал, что он красиво сочетался бы с рыжими волосами.