– Спасибо-спасибо, Виталина! – батюшка расплылся в улыбке. – А мой подарок для Матвея.

Отец Серафим принес из другой комнаты мою именную икону и положил передо мной.

– Спасибо большое! – улыбнулся я. – Кхм. Мой подарок для Ольги, – мне показалось, что Вита тихо вздохнула. Для девушки Владимира я выбрал графический планшет последней модели с пером-стилусом, чтобы она могла рисовать не только красками, но и в цифровом формате, в любое время и в любом месте.

Ольга дарила подарок Виталине: она нарисовала на рабочем планшете и распечатала в типографии эскизы наклеек для оформления баночек с джемом и упаковок с сыром, которые Вита будет выпускать на новой сыроварне. Я знал, что Ольга сделает ей такой подарок, потому что Владимир у меня выспрашивал, какие сорта сыра Вита будет выпускать, чтобы художница сделала рисунки. Тогда я спросил у послушника, на чем рисует его девушка, поэтому и купил ей собственный планшет.

Последними подарками обменялись Владимир и его мама. Пока все разглядывали и обсуждали свои подарки, часы показали без десяти минут полночь. Вита прибавила звук на телевизоре, и мы замерли, слушая обращение президента.

– С новым годом! – все кроме меня встали со своих стульев, когда куранты пробили полночь, и чокнулись бокалами с шампанским. Правда, в наших с Владимиром был яблочный компот. Под бой столичных башенных часов я загадал, чтобы меня кто-нибудь полюбил по-настоящему, как Мари полюбила уродливого Щелкунчика. Теперь мне казалось, что искренняя любовь другого человека сделает меня более счастливым и наполненным. Хотя все мои английские преподаватели в колледже твердили, выращивая из нас лидеров, что, в первую очередь, нужно быть самодостаточным и ни в ком не нуждаться. Потому что, когда ты сам по себе, тебя никто не сможет обмануть – ни в любви, ни в бизнесе. Много лет я жил в культе индивидуализма и личного успеха, тщеславия и самомнения, где ни о какой чужой помощи, необходимости у кого-то что-то просить вообще речи не шло. Однако мое сердце сейчас нуждалось в любви и поддержке, в душевном тепле и единстве взглядов с кем-то еще. Видимо, британские учителя так и не смогли ничего сделать с моим русским менталитетом.

Остаток вечера прошел за разговорами, но очень быстро все засобирались спать. Мама осталась ночевать у Виталины: сначала она помогла дочери убрать со стола и загрузить посудомоечную машину, а потом ушла на второй этаж расстилать постель. Отец Серафим, Владимир и Ольга ушли загруженные сумками и пакетами в скит, послушник нес рюкзак и сумку с вещами своей девушки, Ольга взяла с собой кое-что из еды, что осталась от ужина, батюшка нес подарки. Владимир пообещал вернуться за мной через полчаса, когда Ольга устроится в своем домике: как раз в том, где мы летом рассыпали на столах липовый цвет для просушки.

И мы остались с Виталиной ненадолго одни. За окном завывала метель, а в ее доме было тепло, пахло хвоей, шоколадом и мандаринами. В углу мерцала огоньками елка, трещали догорающие поленья в камине. Она сидела в кресле и смотрела на мигающие красные угли, которые подсвечивали золотистые стразы на ее платье. Гера лежал у ног хозяйки.

– Вита, у меня есть для тебя подарок. Я не стал дарить при всех.

Она повернула ко мне лицо, удивленно вздернув брови.

– Подарок?

– Да. Возьми в кармане моей рубашки.

Вита подошла ко мне, окутав ароматом альдегидов, и запустила руку в карман, достала бордовый конверт.

– Что это? И зачем ты делаешь дополнительные подарки, если уже подарил Ольге? Это не по правилам.

– Просто захотелось.

Она стояла рядом со мной, аккуратно разрывая заклеенный конверт. На пальцах поблескивали стильные широкие кольца и аккуратный маникюр. Вита вытащила свернутый лист А4, развернула и пробежалась по нему взглядом, после чего изумленно уставилась на меня.

Я улыбнулся.

– Матвей! – она укоризненно склонила голову в бок, и это показалось мне странно трогательным.

– Что?

– Зачем ты так тратишься?

– Просто хочу, чтобы твой бизнес работал и приносил тебе радость.

– В общем, это подарок от твоего папы, да? – ухмыльнулась она.

– Нет, это подарок от меня, – я нахмурился. – Он заблокировал мои счета, чтобы я побыстрее к нему вернулся и занялся делами. Но это куплено на деньги, которые я заработал несколько лет назад, работая моделью для одного модного дома в Европе.

– Вот как, – она мило улыбнулась. – Покажешь фотки?

– Покажу, – коротко хохотнул я.

Еще неделю назад отец Павел помог мне распечатать чек и товарную накладную на покупку и доставку молокопровода, который ей срочно требовался для работы.

– Это то, что нужно! – она улыбалась, снова проверяя написанные на бумаге характеристики модели. – Спасибо!

– Рад, что угодил.

– Мне кажется, ты знаешь о моем бизнесе уже больше, чем я сама.

Она сложила бумагу и положила обратно в конверт, потом шагнула ко мне и склонилась. Теплые губы коснулись моей щеки, оставив на ней влажный поцелуй.

– Тогда считай, что вот это – мой подарок для тебя.

Глава 14

Глава 14

До вчерашнего вечера я явно недооценивал скромные поцелуи. Потому что весьма смутился оттого, в какое волнение меня привел этот простой жест. На несколько секунд я даже потерял способность говорить. Вита «подбросила дров» в затухающий костер в моей душе, и чувства к ней вспыхнули с новой силой. Вчера я не стал ничего говорить ей по поводу этого поцелуя, потому что за время пребывания в Абалаке, понял, что в тот день, когда мы поссорились, я действовал необдуманно и развязно, в привычной для себя манере, поэтому испугал ее. За что был отвергнут.

Сегодня я размышлял, что для нее, после всего, что с ней случилось, непросто было поцеловать меня. В сердце снова теплилась надежда на взаимность. Виталина стала для меня тем человеком, который вдохновлял на внутренние изменения. Ради нее хотелось стать лучшей версией себя.

Мы с Владимиром сидели в доме паломников, он собирал подарки для малоимущих.

– Для больных стариков важны не столько подарки, сколько внимание, – говорил он, укладывая в небольшой блестящий пакет шампунь, мыло, мочалку, полотенце, чай и коробку конфет. – Им приятно, что кто-то приходит просто посидеть с ними и поговорить.

– А дети?

– Дети их не навещают, потому что у них своя жизнь, полная новых впечатлений, развлечений и ежедневных дел. Им скучно со своими стариками, неинтересно и тяжело, потому что некоторые из них уже не могут сами мыться, переодеваться. Это же безумно утомляет: возиться с капризной бабушкой, у которой все болит.

На душе у меня начали скрести кошки. Я вспомнил о своих родителях. Все, что я делал последнее время в их отношении, все только назло им.

– И кто, в таком случае, за ними ухаживает?

– В основном, социальные работники. Контролируют, чтобы у них были еда, вода и отопление, а разговариваем с ними мы, люди, приближенные к церкви. Общаться со стариками непросто. Они всегда рассказывают одно и то же, вспоминают свою жизнь, тяжелые послевоенные годы. Все это вызывает неудовольствие и раздражение, зато очень хорошо смиряет. Общаться с ними мне помогает молитва.

– Когда учился в Оксфорде, нам рассказывали, что у священников, спасателей, врачей и психологов бывает викарная травма, когда людей этих профессий травмируют чужие эмоции. Действительно бывает такое?

– Да. Когда много слушаешь о переживаниях других людей, о их бедах, о несправедливостях, о равнодушии близких, о человеческой жестокости, да, это, конечно, приносит душевную боль, потому что начинаешь сопереживать, вовлекаешься во все это. После таких бесед лично у меня поднимается тревога, неизвестно откуда берутся бессонница, печаль, раздражительность. Все, чего мне хочется, это побыть одному, помолиться, успокоиться. С чужими эмоциями надо обращаться очень аккуратно, не слишком много впускать в себя, так сказать. Не погружаться с головой в рассказы других людей, иначе самому станет плохо. Нельзя до изнеможения спасать других. Во всем нужна мера.

– Старики, наверное, ругают детей за равнодушие?

– Нет. Они просто умирают, потому что никому не нужны. Устают жить.

Он завязал последний пакет и уложил в огромную картонную коробку.

– Что теперь?

– Пойдем воздухом подышим. Посмотри, какой сегодня прекрасный солнечный день. Живи и радуйся.

Владимир чистил снег на территории скита, а я разглядывал сугробы, на которых тянулись мелкие следы не то мышей, не то птиц. Над широкими, заснеженными полями и полуразрушенной церковью без куполов стояла невозмутимая, звенящая тишина. Гроздья одинокой рябины на голом дереве, что росло возле дома батюшки, были припорошены инеем и снегом. Здесь было так спокойно, что я облегченно выдохнул и подумал: какое здесь хорошее место для отдыха и лечения депрессии.

Послушник протянул руку в перчатке, и на нее села синица.

– Эй, у меня нет с собой зернышек. Хех! Прилетела! – он улыбнулся желтобрюхой птице. – Лети вон к тому дереву, к нему сало примотано, – и взмахнул рукой. Та улетела.

– Владимир! – мы оглянулись на отца Серафима, который вышел на крыльцо. – Собирайся, поедем подарки развозить.

– Да я готов, батюшка. Как раз закончил двор чистить.

– Хорошо. Кстати, настоятель монастыря звонил, сказал, чтобы на рождественскую литургию мы приехали в Тобольск.

– Принято! – Владимир махнул рукавицей и пошел ставить лопату в сарай.