— Твой? — я резко вскидываю голову. — Да ты даже не знал о его существовании. Потому что тебе было наплевать на меня, на нас. Потому что ты выбрал другую.
Его лицо искажает гримаса ярости.
— Я бы вернулся! Если бы ты сказала, что беременна!
— Вернулся? — я фыркаю. — К кому? Ко мне? К нам? Или только к нему, как к новой игрушке? Чтобы потом снова исчезнуть, когда наиграешься?
Захар вдруг бледнеет.
— Ты... ты мстила мне.
Это не вопрос. Это обвинение.
Я чувствую, как что-то внутри меня надрывается с хрустом. Это последняя тонкая нить, удерживающая меня в рамках приличия.
— Нет, — выплевываю я. — Я защищала его. От тебя. От твоих чертовых “обстоятельств”. От твоей привычки предавать тех, кто тебе доверяет.
Захар отшатывается, будто я плюнула ему в лицо.
— Ты даже не дала мне шанса...
— Шанса? — перебиваю я. — У тебя был шанс. Когда ты уходил. Когда орал мне, что та женщина подарит тебе “настоящего наследника”. Когда Кристина плакала по ночам, спрашивая, где папа. Ты сам сжег все мосты, Захар. Сам!
Он молчит. Дышит тяжело и прерывисто.
— Я... я хочу его видеть. Где он?
— Нет. Ты не посмеешь!
— Это не тебе решать!
— Именно мне, — я скрещиваю руки на груди. — Пока ты не докажешь, что способен быть отцом Кристине, даже не мечтай о встрече с Богданом.
— Ты не можешь так просто…
— Могу, — обрываю его. — Потому что я — его мать. И только я решаю, кто будет рядом с моими детьми.
Челюсть его ходит желваками, словно он перемалывает проглоченную обиду.
— Это еще не конец, Марина.
— А это смотря с какой стороны посмотреть, — поворачиваюсь к нему спиной. — Кристина, солнышко, пора выносить торт!
Я ухожу. Не оглядываюсь.
— Я подам в суд, — Захар бросает мне вслед.
— Подавай, — роняю через плечо. — Только сначала заплати алименты за два года, герой!
Он отводит взгляд, и в этот момент я вижу не злого человека, а потерянного мужчину, который слишком поздно осознал цену своих ошибок.
Пусть теперь он знает. Пусть теперь он мучается.
Но моя задача — защитить моих детей, а не давать надежду предателю.
Я делаю шаг, потом еще один.
Кажется, я снова могу дышать, хоть воздух и обжигает легкие.
Я должна дойти до дома, до кухни, до торта. Сделать вид, что всё в порядке. Для гостей, для детей, для мамы.
Захар остается стоять у шатра, а взгляд цепляется за дом, словно он может прожечь стены и добраться до Богдана силой воли.
Я не позволяю себе обернуться еще раз. Если увижу его глаза — сдамся, поколеблюсь, а этого допустить нельзя.
На пути к дому мне встречается Рита.
— Пригляди за детьми пару минут, ладно? — говорю ей тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Конечно, Мариш, — кивает она, не задавая лишних вопросов, хотя глаза ее полны догадок.
Я ныряю за угол, а слова Захара висят в воздухе за моей спиной тяжелым, ядовитым облаком.
Я уже почти у крыльца, когда до меня доносится его сдавленный, хриплый голос, обращенный уже не ко мне, а как будто к самому себе, но я слышу каждый звук:
— Хорошо, Марин. Я заплачу. Всё до копейки. Но я его увижу. Я своего сына увижу.
В его голосе больше нет прежней ярости. Только какая-то глухая, обреченная решимость. От этого становится еще страшнее.
Я не оборачиваюсь. Вбегаю на крыльцо, хватаюсь за косяк двери, чтобы не упасть.
Глава 4
Глава 4
Войдя в дом, я заглядываю в гостиную. Мама сидит на диване, убаюкивая колыбель, где сладко посапывает Богдан.
Я вижу, как он улыбается во сне, как сжимает и разжимает крохотные кулачки. И вся злость, весь ураган внутри меня затихает, замирает, уступив место безграничной нежности.
Нет, я не позволю. Никаким судам, никаким деньгам, никаким угрызениям совести разрушить беззащитный, совершенный мирок сына. Никогда.
— Марин? — голос мамы мягкий, но в нем слышится тревога. Она смотрит на меня внимательно, как только матери умеют. — Что-то случилось?
— Всё в порядке, — отвечаю я машинально и отвожу взгляд.
Я прохожу мимо нее в кухню. Рывком открываю холодильник, и холодный воздух бьет в лицо.
Хватаю огромную коробку с тортом. Руки дрожат, упаковка выскальзывает из пальцев.
Я успеваю поймать ее в последний момент, прижимаю к груди.
— Черт... — ворчу сквозь зубы, изо всех сил стараясь унять дрожь.
Слышу за спиной шаги. Мама подходит ближе.
— Марина… — тихо зовет она меня, но я не оборачиваюсь, упираюсь взглядом в белую глазурь под прозрачной крышкой.
— Со мной правда всё в порядке, — повторяю я, стараясь убедить больше себя, чем ее. — Абсолютно.
— Не ври мне, дочка. Я же вижу, что-то не так, — мама переводит взгляд в окно, и ее лицо тут же меняется, брови хмурятся, губы превращаются в плотную линию. — Это Захар во дворе или мне кажется? Он что, пришел?
Я замираю. Все мускулы напряжены до боли.
И вдруг из меня будто вышибает пробку. Плечи опадают, спина сгибается.
Я осторожно ставлю коробку на стол и опираюсь на столешницу ладонями, чувствуя, как весь мир уходит из-под ног.
— Да, — выдыхаю я, и это звучит как стон отчаяния. — Этот… этот козел заявился сюда, как ни в чем не бывало. Он требовал… показать ему Богдана.
Мама ахает, подступает еще ближе, и ее теплая рука ложится мне на спину.
— Но как? Откуда он мог узнать?
Я устало закрываю глаза. Перед ними возникает счастливое личико дочери.
— Кристина… сказала. Не специально, конечно… но она… хотела познакомить его с Богданом.
Мама молча обнимает меня, и от этого простого жеста по спине разливается долгожданное тепло.
Чувствую, как комок в горле тает.
Я готова расплакаться, но мама уже отстраняется, держа меня за плечи и заглядывая прямо в глаза.
В ее взгляде нет ни паники, ни тревоги, а только ясная, холодная решимость.
— Мариш… Ты только не вини Кристину. Она еще дитя. А дети тянутся к родителям, какими бы они ни были. Нет греха в том, что она выболтала твой секрет отцу.
Я оседаю на стул, пальцы судорожно впиваются в виски.
— Но теперь Захар знает. Он видел, как она сияла, когда говорила о Богдане. Теперь он точно не отстанет. Я нутром это чую.
Мама кладет ладонь мне на плечо. Теплую, уверенную, сильную.
— Значит, надо готовиться.
— К чему? — выдыхаю я. — К войне?
— К защите, — спокойно отвечает она. — Мы не дадим ему разрушить жизнь твоих детей.
Я вскидываю голову.
— Но он же ее отец, мам… У него есть права…
— Права, говоришь? Отлично. Пусть докажет, что он их заслуживает. Сначала — исправные алименты, регулярные встречи с Кристиной, которые не будут срываться в последнюю минуту. Потом, может быть, мы подумаем о Богдане. Но решать тебе, Марина. Только тебе. А мы в любом случае всегда будем рядом.
Я поджимаю губы. В груди скапливается тяжелый ком, но сквозь него пробивается решимость.
— Ты сильнее его, Марин. Всегда была. — Мама сжимает мою руку. — И ты обязана защитить своих малышей. Ты это прекрасно знаешь. А Захар… Он может рвать на себе рубаху, бить себя в грудь, кричать про отцовские права. Но где он был два года? Где он был, когда ты рожала? Когда ты ночами качала Богдана? Когда Кристина плакала от тоски? Думаешь, он выстоит против тебя? Ошибаешься.
Я всхлипываю, но тут же отмахиваюсь.
— Я не позволю ему отравить детство Богдана. Не позволю Кристине снова засыпать в слезах. Никогда.
Мать кивает, и в ее глазах я вижу не только поддержку, но и гордость.
— Вот именно. Поэтому мы будем действовать с холодной головой, а не поддаваться эмоциям.
Я моргаю, и в голове выстраивается цепочка мыслей.
— Он сказал… что подаст в суд.
— Ну и ладно, — ровно отвечает мама. — Пусть подает. Судьи любят факты. А факты на твоей стороне. Он два года не интересовался детьми, не платил алименты, не участвовал в их жизни. У тебя имеются доказательства, а у него что? Да ничего… кроме пустозвонства и самомнения.
Ее слова словно выстраивают вокруг меня прочную стену.
Хаос в голове стихает, сменяясь четким, пусть и тяжелым, пониманием того, что делать дальше.
Я сжимаю коробку с тортом так, что пальцы белеют, но теперь это уверенная хватка.
— Ты права, — говорю я, глубоко вдыхая и расправляя плечи. — Что бы Захар ни сказал, что бы он ни сделал, я найду, чем ему ответить. И этой дешевой истерикой он ничего не изменит. Пусть знает: я его не боюсь.
В уголках маминых губ проступает едва заметная, но гордая улыбка.
— Вот это моя дочь!
Глава 5
Глава 5
С тортом в руках я выхожу на крыльцо, где взрывы хлопушек, детский визг и музыка сливаются в один радостный гул.
Улыбаюсь, но никто, ни одна душа, не догадывается, что внутри меня бушует шторм.
— Ура-а-а! Торт! — детвора тут же обступает меня, хлопая в ладоши.