Рядом кто-то кашляет. Родители украдкой бросают взгляды в нашу сторону, делая вид, что разговаривают или уткнулись в телефоны. Но я чувствую, что нас подслушивают.

Плевать. Пусть слушают.

— Нам нужно поговорить, — произносит Захар едва слышно.

— Ну, говори, — отвечаю, не отрывая взгляда от Кристины.

— Не здесь. Нужно место поуединеннее.

— Вот еще, — фыркаю я. — Говори здесь. Тут все свои. А если не устраивает — выход вон там. Ты виртуозно умеешь уходить “красиво”. Можешь повторить свой коронный номер.

Захар криво усмехается, чуть качнув головой.

— А ты всё такая же… острая на язык, с несгибаемым стержнем внутри. Меня всегда это в тебе цепляло.

Я вскидываю брови.

— Прости, что?

И тут же прыскаю от смеха. Неожиданного, дерганого, даже нервного.

— Ты, видимо, долго репетировал эту проникновенную речь в машине. В твоем стиле. Максимум пафоса, минимум смысла.

— Марин, — говорит он почти шепотом. — Я вернулся в семью. Нагулялся… Осознал всё. Я хочу всё исправить. Хочу попробовать наладить… наши отношения.

Смотрю на него, как на нелепую, до неприличия глупую шутку, и понимаю, что он, кажется, окончательно потерял связь с реальностью.

Какая наглость — произнести это мне в лицо, будто мы разошлись из-за какой-то пустяковой ссоры, а не из-за того, что я застала его в нашей постели с беременной любовницей.

Как будто он не хвастался тогда, что она носит его сына. Того самого, о котором мы с ним мечтали все эти годы. Того, которого у нас так и не получилось зачать после Кристины. А у нее — пожалуйста, с первого раза.

И что теперь? Где этот полуторагодовалый мальчик? Где его сын, его новая, такая счастливая семья?

Или он и их тоже бросил?

Наладить отношения ему захотелось, видите ли…

Позорник!

Впрочем, глядя на Захара, я понимаю, что в его голове всё это выглядит как красивое возвращение. Он думает, что достаточно просто появиться, бросить пару пафосных фраз, и я забуду всё, что было.

Как бы не так!

Есть вещи, которые не забываются. И уж точно не прощаются.

Но я не собираюсь упоминать ни его похождения налево, ни его сына. Не из страха или неуверенности.

Просто эта тема больше не вызывает во мне ни малейшего отклика. Мне абсолютно безразлично всё, к чему я больше не имею никакого отношения.

Пусть плодятся, как кролики, пусть целуются на фоне радуги! Это уже не моя история.

— Ага. Конечно. И начал ты с внезапного появления и подарка, чтобы перетянуть на свою сторону ребенка, которого два года игнорировал? Браво, Захар. Очень зрелый подход. Ты превзошел сам себя.

Захар делает шаг ко мне. Нарушает личное пространство.

Я не двигаюсь, лишь напрягаюсь сильнее.

— Я правда сожалею, Марин, — произносит он шепотом. — Мое место рядом с семьей, рядом с вами.

Захар смотрит так, словно хочет увидеть во мне то, что потерял. Или то, что сам же уничтожил.

Но я давно не та дура, что верит в его покаяния.

— Знаешь, где твое место? — я лениво указываю на шатер, где аниматор в нелепом костюме неуклюже роняет шарики. — Там. Среди клоунов. Там ты хотя бы сойдешь за своих.

Захар пытается изобразить смех, но я отчетливо вижу, как мои слова его задевают.

Что ж. Приятно осознавать, что я еще не разучилась наносить точные удары.

Он замирает. Взвешивает, стоит ли нанести ответный удар. Словом. Взглядом. Привычной издевкой.

Но что-то в моей собранной позе, в ледяном безразличии моего взгляда останавливает его. И он… отступает. Делает шаг назад.

Наигранная улыбка сползает с лица, обнажая пустую, ничего не выражающую маску.

Он понял. Понял, что его старые приемы больше не работают.

— Я правда хочу быть с ней рядом, — говорит он, кивая на Кристину. — Она — моя дочь.

— Нет. Она — моя дочь. Потому что, пока ты там “осознавал” что-то, я ее растила. Я была рядом с ней всегда! Была ей и за маму, и за папу. А где был ты? Где ты был, Захар, когда она нуждалась в отце?

Он ничего не отвечает. Просто не находит слов.

То-то же…

— Хочешь быть рядом? — продолжаю я. — Тогда начни с раскаяний. И не передо мной. Перед Кристиной. Не словами и подарками, а поступками. Но не сегодня. Не здесь.

Пауза. Я вдыхаю полной грудью.

— Но если тебе нечего ей дать, кроме этих чертовых подарков, — я указываю рукой в сторону выхода, — сделай нам последнее одолжение. Исчезни. Навсегда.

Захар судорожно втягивает воздух. Молча, без прощальных слов, без заламывания рук. Просто поворачивается и проходит мимо шатра и родителей, которые теперь уже смотрят в упор. Их взгляды жгут ему спину.

Пусть.

А Кристина… Она всё еще кружится в центре площадки, заразительно смеется, трясет новым подарком перед друзьями. Такая беззаботная. Такая по-детски счастливая.

Я же стою и пью этот проклятый лимонад, сдерживая бурю внутри.

Солнце бьет в глаза, заставляя щуриться, но я... улыбаюсь. Сквозь ком в горле. Сквозь боль под ребрами. Сквозь эту черную пустоту, что разъедает грудь.

Захар уже почти у ворот. Еще шаг, и этот кошмар закончится. Еще мгновение, и он уйдет, а я смогу наконец вдохнуть полной грудью…

Но тут раздается звонкий крик:

— Папа! Па-а-ап! Подожди-и-и!

Я медленно поворачиваю голову.

Кристина, вся с ног до головы в конфетти и перемазанная в мыльной пене, радостно машет Захару рукой и несется к нему.

— Пап, а ты разве не хочешь познакомиться с Богданом?

Сердце в груди тут же замирает.

Я стою, не двигаясь, и даже дышать боюсь. А детский смех, хлопки шариков, музыка, гул голосов… Всё это превращается в белый шум.

Вот он, момент, которого я так опасалась два года. Момент, который не успела, не смогла, не захотела предусмотреть.

Захар опускается на корточки возле Кристини. Его брови чуть приподнимаются, но в глазах уже мелькает нечто острое, настороженное.

— Богдан? — он произносит имя медленно, словно в уме разгадывая ребус. — А кто это? Твой друг, наверное?

— Да не-е-ет же, пап! — Кристина звонко хохочет. Ее каштановые косички подпрыгивают в такт энергичным покачиваниям головы. — Это же мой братик!

Кровь отливает от лица, и каждую клеточку моего тела сковывает лед.

Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Настолько сильно, что ногти впиваются в ладони.

— Братик? — Захар произносит это слово странно, как если бы язык вдруг стал слишком тяжелым. Его брови сходятся в глубокой складке. — У тебя есть братик? Постой, а откуда он взялся?

— Ну как откуда? — в голосе Кристины звенит искреннее недоумение. — Мама родила, конечно же!

Боже… Только не это…

Время, кажется, на мгновение замирает.

Я вижу, как Захар застывает. Как что-то в его взгляде медленно, неумолимо меняется.

Сначала легкое оцепенение, потом проблеск понимания, и наконец… оглушающий шок.

Такое выражение я видела лишь однажды. В тот день, когда сказала ему о своей первой беременности.

— А сколько… сколько лет твоему братику? — спрашивает Захар хрипло.

— Полтора годика всего. Он сейчас спит в доме, с ним бабушка. Хочешь, познакомлю вас? — Кристина, вся сияя от нетерпения, уже тянет его за руку в сторону крыльца.

Я не двигаюсь. Стою, словно вкопанная. Но каждая клетка моего тела вопит протестом.

Нет! Не надо! Не сейчас!

А Захар уже находит меня взглядом. И в нем читается всё. Всё, что я так тщательно скрывала все эти два года.

Он понял.

Понял, что это не просто "братик".

Это его сын.

Наш сын…

Тот, о чьем существовании я намеренно не сказала ни слова.

Потому что когда-то он выбрал другую семью. Потому что он сам вычеркнул нас из своей жизни.

И теперь... правда вырвалась наружу с детской непосредственностью, разрушив все мои барьеры одной простой фразой.

Глава 3

Глава 3

Я замечаю, как Захар вдруг резко выпрямляется. Его пальцы сжимают Кристинино плечо чуть сильнее, чем нужно.

— Подожди меня тут, солнышко, — обращается он к дочери неестественно ровным голосом.

А затем он шагает прямиком на меня. Быстро. Тяжело.

Я не успеваю среагировать, как его рука хватает меня за локоть и тянет в сторону, за шатер, подальше от любопытных глаз.

— Ты что, совсем охренела?! — шипит он, приглушая голос, но от этого его слова только острее.

Вырываюсь. Кожа под его пальцами горит, будто обожженная.

— Не трогай меня.

— Это мой сын? — он бросает взгляд на дом, где спит Богдан, потом обратно на меня. — Отвечай, Марина. Мой?

Я молчу. Лишь смотрю в упор.

Пусть гадает. Пусть сходит с ума.

— Ты скрывала его от меня полтора года?! — он почти кричит, но тут же осекается, бросая взгляд на Кристину, которая всё еще стоит у шатра, смущенно переминаясь.

— А ты что, собирался приходить по выходным? Читать ему сказки на ночь? — мой голос тихий, но презрения в нем немерено. — Или, может, хотел устроить ему “счастливое детство”, как Кристине? С редкими визитами и пустыми обещаниями?

— Ты не имела права решать за меня! — Захар бросается вперед, загораживая мне путь к отступлению. — Это мой ребенок!