Хочется подойти, опереться щекой на его плечо, просто посидеть вместе, но я даю ему пространство. Пусть он будет в своих мыслях, а я — в своих делах. Главное, что мы в одном доме, и это сейчас мой самый надёжный тыл.

Я, вместо того чтобы работать, ловлю себя на том, что уже минут десять просто сижу и рисую Ильдара. Линия за линией — и на листе появляется он. Уютный, несмотря на лёгкую морщинку между бровей и неподвижную серьёзность во взгляде. Красивый. Настолько, что у меня никогда не было шансов остаться к нему равнодушной.

Я влюбилась в него постепенно. Сначала — во внешность. Потом — в характер, в поступки. Но сильнее всего — в то, что он делает со мной. Как меняет изнутри. Какое послевкусие оставляет после себя. Он как редкое, дорогое вино: его невозможно пить каждый день, но ради одного глотка можно отказаться от всего остального, чтобы потом всю жизнь помнить оттенки, что остались на языке.

— После того, как завершим вопрос с Максимом, что будем делать? — тихо спрашиваю, украдкой наблюдая за мужем.

Ильдар будто вздрагивает от моих слов. Лоб слегка морщится, губы поджимаются, и я вижу, как он уходит в свои мысли. На миг мне становится тревожно — вдруг опять что-то пойдёт не так, вдруг снова он решит, что нужно молчать и держать всё в себе. Но через несколько секунд его лицо меняется: напряжение уходит, взгляд смягчается, и он поворачивается ко мне. В уголках губ появляется едва заметная, но тёплая улыбка.

— Возьмём полноценный отпуск и уедем отдыхать, — произносит он спокойно, словно уже видит нас вдвоём где-то далеко от всей этой грязи.

Я чувствую, как внутри становится теплее. Мелькает образ: море, солнце, он рядом — без тяжести на плечах, без вечного груза дел. И я понимаю, что хочу именно этого. Не роскоши, не дорогих отелей, а его рядом, свободного от всего, что сейчас давит.

Мне даже не важно, когда наступит этот отпуск. Главное — что он об этом думает. Что мы говорим о будущем, а не только о проблемах. Это значит, что у нас впереди есть «потом».

— А если серьёзно? — откладываю карандаш, прячу набросок Ильдара за листами с эскизами коллекции. Только когда он оказывается в безопасности, позволяю себе взглянуть на мужа, раскинувшегося на диване.

— Поставим во главе завода грамотного управленца, вернёмся в мой город и будем активно стремиться выполнить приказ деда, — Ильдар иронично улыбается, садится.

Я прищуриваюсь, не сразу улавливая суть. Он сказал это так буднично, словно речь идёт о каком-то обычном проекте. Но когда до меня доходит, о чём он, я машинально прикусываю губу.

— Думала, не узнаю? — его голос мягкий, но в нём сквозит та уверенность, от которой у меня одновременно теплеет и сбивается дыхание. — Дед спит и видит, как подержит на руках правнука, а ещё внесёт существенный вклад в его воспитание. Поэтому, как только разберёмся с Максимом, выведем его на чистую воду, я хочу исправить все промахи, допущенные по отношению к тебе.

Сердце будто делает лишний удар. Я не знаю, что сильнее — лёгкий испуг от самого факта, что он говорит о ребёнке всерьёз, или то, как он это произносит, не как просьбу или мечту, а как твёрдое решение. Его слова ложатся глубоко, заполняют всё внутри тёплым светом, который я давно боялась впустить. У меня перехватывает дыхание. Не знаю, как правильно толковать его слова, но внутри всё сжимается в тугую пружину. В груди поднимается волнение, будто он вот-вот признается в любви… и всё же Ильдар молчит.

Молчу и я, хотя этот разговор — тёплый, доверительный, тот самый момент, когда можно приоткрыться, сказать что-то важное. Но страх держит за горло. Страх, что потом окажется: между нами не любовь, а лишь влечение, симпатия, уважение. Да, на этих чувствах можно идти долго, но я хочу большего.

Я хочу, чтобы меня любили безусловно — не за поступки и не вопреки недостаткам. Просто так. За то, что я есть. За то, что я — это я. И пока он молчит, а я делаю вид, что просто задумалась, это желание становится почти болезненным.

Но в этот момент я понимаю: для него я — уже не временная спутница, не союзница «на время». Он строит со мной планы. Долгие. Настоящие. И от этого у меня одновременно хочется смеяться и плакать.

28 глава

28 глава

Расплачиваюсь за покупки, беру пакет и выхожу из супермаркета. Жмурюсь от яркого солнца, ощущая, как горячий воздух ударяет в лицо. После прохлады магазина улица кажется раскалённой печью, и я невольно передёргиваю плечами.

— Эй, Милан! — раздаётся оклик.

Я оборачиваюсь и на долю секунды застываю. Воздух будто густеет, превращаясь в вязкую липкую массу. Но я тут же заставляю себя улыбнуться. Всего лишь привычная маска.

В нескольких шагах стоит машина, из окна выглядывает Максим. Лёгкая улыбка, открытый взгляд — он выглядит до смешного дружелюбным, словно добрый знакомый, случайно встретивший меня на улице. И именно эта притворная простота обжигает сильнее любого солнца. Я теперь хорошо знаю, как обманчивы бывают люди.

— Садись, подвезу! — предлагает он, кивая в сторону пассажирского сиденья.

И пока его тон звучит легко, почти по-домашнему, у меня внутри медленно и неотвратимо поднимается холодок.

— Да мне тут рядом, недалеко идти! — я стараюсь произнести это легко, будто действительно так думаю, и, наверное, мне удаётся. Максим всё так же улыбается, словно не замечает моей натянутости. Он покачивает головой с мягкой укоризной, как будто я капризный ребёнок, отказывающийся от конфеты.

— Чего ты будешь переться по этой духоте, когда я довезу с комфортом и в прохладе. Садись!

Я понимаю, если буду упираться дальше, он может почувствовать подвох. Может заподозрить, что я его сознательно избегаю. И ведь будет прав. Я отвечаю на звонки неохотно, встреч стараюсь избегать, прикрываюсь работой и "усталостью". А на самом деле просто не хочу снова попасть под его влияние и тонкое манипулирование. Но объяснить это словами я не могу.

— Уговорил, — говорю я, наконец, и подхожу к машине.

Пакеты отправляю на заднее сиденье. На мгновение возникает безумное желание сесть туда же, отгородиться хотя бы расстоянием. Но я же всегда садилась рядом. Сажусь и сейчас — привычка, словно ловушка, в которую загоняю саму себя. Пристёгиваюсь и прячу подрагивающие пальцы между коленями. Машина плавно трогается с места.

Максим, как обычно, играет роль — обаяние, доброжелательность, эта лёгкость, которая всегда действовала на людей. Он будто светится изнутри, и в его улыбке нет ни намёка на то, что за ней скрывается. Я же чувствую, как под кожей шевелится тревога.

— Выглядишь уставшей, — бросает он небрежно, но в голосе слышится забота. Слишком убедительная забота. — Много работы?

Я заставляю губы изогнуться в лёгкой улыбке, будто слова его действительно приятно греют. Отвечать приходится тоже в том же тоне — непринуждённо, доверительно. Я знаю: стоит только выдать раздражение или холодок, он сразу уловит. А этого допустить нельзя. Внутри же всё время свербит мысль: он чересчур умело притворяется. И эта лёгкость, куда страшнее прямой угрозы.

— Хочу всё сделать идеально, я ведь не только нарисовала коллекцию, но и сама лично выбираю ткани, фурнитуру, ищу швею. С последним выходит затык. Люди вроде умеют шить, но услышав о том, что нужно шить нижнее бельё из дорогих тканей, округляют глаза и сразу идут в отказ. Я их страх понимаю. Не каждый возьмётся за такую тонкую работу, а самой шить не вариант. Не хочу быть мастером на все руки.

— Помочь с поиском кадров?

— Нет, хочу справиться сама. Я и так на тебя повесила завод и…

— И на Ильдара, — Максим усмехается, крепко сжав руль до побелевших костяшек. В голосе язвительная усмешка, в улыбке слишком много зубов. — Я думал, что между вами всё кончено, а выходит…

— Он помогает с заводом, — спешно перебиваю. — Ничего личного. Пока у него совершенно нет времени поговорить со мной о личном.

В салоне сразу становится тесно. Между нами будто натянулась тонкая металлическая струна, звенящая от напряжения. Словно одно неверное движение, и она сорвётся, хлестнёт, оставив болезненный след. Я чувствую, как воздух становится осязаемым, а каждая фраза даётся с трудом, будто через сопротивление. Максим не смотрит на меня, но его сжатые руки на руле выдают то, что кипит внутри. И мне приходится буквально заставлять себя сохранять спокойствие, дышать ровно, не дать трещине появиться снаружи.

Я совершенно не вру Максиму. Просто не договариваю правду. На самом деле Ильдар действительно сильно занят. Завод отнимает много сил, времени и энергии. По обрывочным телефонным разговорам поняла, что часть семейного бизнеса тоже на его плечах, но там вся работа налажена как часы, поэтому ему удается руководить дистанционно. Однако, понимаю, что так будет не всегда. Однажды Ильдару всё равно придётся вернуться туда, где его место по рождению. И пусть он говорил, что хочет выполнить наказ деда по поводу ребёнка, я до конца так и не решила, хочу ли связываться с этой семьёй. А Ильдар из семьи, если уж по правде, не уйдёт. Не так воспитан. Все его бунты и диверсии — это всего лишь краткий всплеск в огромном океане под названием семья Салихович.

— Ну да, скандал, связанный с тобой, тоже его частично коснулся. Акционеры были возмущены такой грязной правдой. Некоторые даже потребовали развода.