Украдкой, исподлобья я поглядывала на парня, который смотрелся за рулем большой машины так же естественно, как и с мячом в руках.
Меня никогда никто не возил на автомобиле, я даже такси себе не каждый раз позволить могу, а тут в один вечер столько волшебства.
Мы стоим напротив друг друга у моего подъезда. Уж лучше бы он не шел меня провожать, а остался в машине. Тогда бы не было вот этого момента — неловкого прощания, когда я даже голову не могу поднять, разглядывая Кирины, налипшие снегом, сапожки.
А Егор смотрит.
Чувствую, потому что снова мои щеки пылают, а сердечко вибрирует волнением.
Как нам теперь общаться?
Для него-то ничего особенного не произошло, а для меня целый мир перевернулся. Нецелованная Вера Илюхина…
— Перестань думать, Вера. Планета не перестала вращаться о того, что мы с тобой поцеловались, — непринужденно отзывается Бестужев. Не перестала, да. Вот только на моей планете теперь такой хаос и беспорядок, и как с ним справляться мне не понятно. — У тебя такой вид, будто сейчас расплачешься. Что, я настолько в этом плох?
Поднимаю на него глаза и хлопаю ресницами.
У Егора такой по-детски милый оскорбленный вид, что я не в силах сдержать улыбку. Неужели он решил, будто я его сравниваю? Неужели он не понял, что для меня это было впервые?
— Нет, — шепчу я. В темноте нашего двора не страшно быть пойманной, как пунцовеют мои щеки. Да и скрывать от парня то, что и так очевидно — бессмысленно.
— Нет, — недоверчиво хмыкает и пинает носком берца скатанный снежок. — Но тебе не понравилось, так?
— Ладно, Вера, я понял. Спокойной ночи, — сунув руки в карманы куртки, разворачивается, чтобы уйти.
Ну что он там понял?
Смотрю в удаляющуюся темную фигуру и чувство скребущей недосказанности скручивает в узлы мои руки.
Дурак.
Бестолковый дурак.
Со злостью набираю крупный снежок и не раздумывая, бросаю Бестужеву в спину.
Ойкаю, когда моя граната угождает Егору в голову, сбивая черную кепку в снег.
Парень останавливается, долго стоит спиной, а мне бы, глупой, бежать, но я стою, прижимая к щекам варежки.
Он медленно приседает, подбирает бейсболку и, сидя на корточках, сгребает голыми руками снег.
Вскакивает на ноги и поворачивает так же быстро, как он это умеет делать на игровом поле.
— Значит, война? — смешливо прищуривается.
Расплываюсь в широкой улыбке и киваю.
— Ну тогда, получай, Снеговик!
Успеваю пискнуть, когда увесистый снежок прилетает мне прямо за шиворот. Мокрый снег холодит шею, а я, заливаясь, смеюсь!
Я напрочь забываю про дорогущие сапоги Киры и ношусь в них по двору, защищаясь от Егора! Холодный снег везде: в волосах, под пуховиком и в сапожках!
Мои рукавички промокли насквозь, но я упрямо леплю ими снежки, бомбардируя неуловимого ловкого парня! Я ни разу в него не попала, когда сама вымокла, кажется, до трусов!
Мне так жарко и весело, что не обращаю внимания на трезвонящий в кармане пуховика телефон.
Я знаю, кто мне звонит.
Окна нашей кухни выходят на эту сторону, и я уверена, что моя мама сейчас наблюдает за нами. За двумя взрослыми обалдуями, играющими среди ночи в снежки!
Я знаю, что разговора по душам мне не избежать, потому что Вера Илюхина никогда так поздно не приходила домой. А раз всё равно ничего не изменить, то не стоит даже пытаться, а просто наслаждаться тем, что уже есть!
— Попался, Снеговик? Сдавайся! — не замечаю, когда Бестужев сбивает меня с ног, сваливая на заснеженную землю.
Не больно, аккуратно прикрывая собой.
Брыкаюсь, хохочу, не собираясь сдаваться! Егор переворачивает меня на спину и наваливается всем своим мощным спортивным телом. Ногами сжимает мои, а руки удерживает над головой.
Мы смотрим друг другу в глаза. Снова эта волнующая близость, снова обезоруживающая мужская аура, и я снова тону в глубине его грифельных глаз.
— Сдаешься? — выдыхает теплым паром, обволакивая мое лицо свои горячим дыханием.
— Не-а, — кручу головой, улыбаюсь.
— Нет? — щурится. — А так? — одной рукой Бестужев удерживает мои запястья, а другой начинает щекотать.
Мой смех разливается по всему двору, нарушая сонное царство.
— Прекрати, Егор! Перестань, — умоляю парня. У меня не осталось сил, мой живот, скулы и зубы болят от смеха, а на его лице лишь мимолетная задумчивая улыбка краешками губ.
— Прекращу. Когда поцелуешь…
Замираем.
Глаза в глаза.
Под покровом ночи быть смелой не сложно.
Я сама тянусь к его сухим губам, ловлю теплое мужское дыхание, неумело, так, как получается у девчонки, целующейся во второй раз. Но когда вижу, как прикрываются глаза Егора, как расслабляются его руки, выпуская на волю мои, все сомнения отпадают прочь. Обнимаю парня за плечи, не стесняясь.
— Сдобная булочка с яблоками, — облизывает свои губы Егор, чуть отстранившись.
Не понимаю.
— Я не мог понять, чем ты пахнешь, — опускает лицо к моему, проводит теплым носом по скуле и делает глубокий, жадный вдох. — А сейчас понял — сдобная булочка с яблоками.
Ой, мамочки…
* * *
В квартире пугающе тихо. Я крадусь точно непутевый воришка, глупо при этом улыбаясь и задевая, всё на своём пути. Еле-еле стягиваю зубами промокшие до нитки варежки и не удержавшись, слизываю с них прилипшие льдинки.
Вкусно!
Мне сейчас кажется вкусным все!
И сказочным!
И волшебным!
И улыбаться хочется!
— Вера?! — подпрыгиваю на месте от громкого шепота мамы. Она стоит в темной прихожей в наброшенном наспех халате. — Ты видела время? Даже твой брат уже давно дома, — шикает мамуля по-доброму. А по-другому она не умеет.
— Что значит даже? — стягиваю сапожок Киры и аккуратно пристраиваю в обувницу, точно хрустальную хрупкую туфельку, будто несколькими минутами ранее, не я носилась в них по всему нашему двору. — Я, вообще-то, старший ребенок в семье.
— И самый доверчивый и ранимый. Поэтому и душа за тебя болит больше, чем за твоего брата-балбеса.
Хохотнув, направлюсь в кухню. Пить хочется страшно.
Мама шаркает за мной, и я знаю, что ее переполняет любопытством.
— Вер, а тот мальчик, он кто? — вкрадчиво интересуется мама.
Ну начинается.
— Мамуль, давай завтра, а? — умоляюще смотрю на мамочку, у которой даже в темноте светятся восторгом глаза. Она уже успела напридумывать себе романтическую историю и ждет от меня подробностей.
— Ну ладно, — печально повесив плечи, мама уходит в свою комнату.
Иду в ванную и зажигаю свет.
Ужасаюсь своему виду и краснею: волосы растрепались, макияж поплыл, а губы настолько припухли и обветрились, что несложно догадаться, чем они занимались.
Как же стыдно перед мамой!
* * *
Проходя в свою часть комнаты, замечаю тусклое свечение у Ромки.
Ну ясно, брат снова балуется с телефоном.
— Роом, можно? — тихонько зову.
— Валяй.
Голова Ромки торчит из-под одеяла, а я вдруг вспоминаю его выкрутасы на вечеринке.
— Явилась? Ну-ка, дыхни! — принюхивается парень.
— Балбес, — хрюкаю я и усаживаюсь на краешек его кровати. — Кто бы говорил. У тебя знаешь, какой тут фан стоит, что аж глаза щиплет.
— Серьезно? — спохватывается брательник и начинает часто ловить носопырками воздух. — Вот же гадство! От бати влетит завтра, — почёсывает затылок.
— Влети-влетит, — поддакиваю я. На самом деле никакого алкогольного запаха нет, зато в следующий раз подумает, прежде, чем пить. Помню я пластиковый стаканчик в его руке!
— Открой у себя окно, — просит, потому что в нашей с ним комнате окно на моей половине. — Смотрю, ты не плохо повеселилась, систер, — бросает взгляд на будильник.
Улыбаюсь, когда вспоминаю наши с Егором войнушки во дворе. Почему-то именно этот факт первым делом всплывает перед глазами, а не вечеринка в доме Карины.
— А ты?
— А я, кажется, влюбился, — обреченно вздыхает Ромыч.
Вот те здрасте!
Хлопаю глаза, уставившись на брата. Его откровения удивляют. Никогда мы с ним не обсуждали личные темы, а тут вон, оказывается, что.
— А как ты это понял? — уточняю.
Брат задумывается, а потом с нескрываемой печалью произносит:
— Я чувствую, что она не такая, как все. Просто знаю. — Смотрю на парня и не верю, что это мой бестолковый брательник говорит. — Рядом с ней я превращаюсь в дурака и мне хочется постоянно улыбаться. Говорю всякий бред, понимаешь?
Кажется, понимаю…Его слова что-то царапают внутри, заставляют задуматься и испугаться своих мыслей.
— Только я ей безразличен, — вдруг выдает Ромка.
— Роом, ты-то? Да в жизни не поверю! — хмыкаю я.
— Она меня старше, где-то твоего возраста. Ее малолетки не интересуют. Прямо так и сказала. А знаешь, какая она красивая!
Ну и стерва! Хоть я ее и не знаю, но за своего брата-красавчика прямо-таки обидно становится!
Кажется, в нашей семье неразделенная любовь — заболевание наследственное. Папа тоже долго по маме страдал, прежде, чем она обратила на него внимание. Все незабудки передергал в парке по дороге в Институт, пока его охранники не отловили.