Та, которую ты не любил
Та, которую ты не любил
1
1
Тюрьма — скверное место.
Любая тюрьма. И французская в том числе.
Даже в таком благополучном регионе, как Нормандия.
Человеку в тюрьме не место.
А уж беременной девушке тем более.
Но мне двадцать четыре, я беременна, и я здесь. И даже не могу сказать на какой срок.
Смешное французское слово. Dix. Десять.
Его произносят с присвистом в конце, как старушка с новой вставной челюстью, к которой ещё не привыкла.
Судья, усталый дядька с помятым лицом пьющего человека сказал:
— Дис… — и что-то там ещё.
Натали, мой общественный адвокат, бойкая полноватая девица воскликнула:
— Дис?!
И что-то затараторила быстро и возмущённо, показывая на меня, размахивая руками, и, видимо, поясняя, что это слишком много, а то и вообще несправедливо.
Дядька её внимательно выслушал и повторил ровно с таким же скучным выражением лица:
— Дис.
Не помню, ударил ли он молотком. Был ли там вообще этот чёртов судейский атрибут.
Для человека с разбитым сердцем, в тоскливом отчаянии, страдающего токсикозом и не понимающего по-французски, мне всё казалось нереальным, абсурдным и происходящим во сне.
Да и какая разница ударил ли он молотком.
Ну, будем считать, что ударил.
После чего встал и ушёл.
Короткое заседание закончено.
Французское правосудие осуществилось.
Справедливость восторжествовала.
Дали мне десять дней, десять месяцев или десять лет я могла только гадать.
Пока на меня надевали наручники, на ломаном русском с телефонным переводчиком Натали объяснила, что это хорошее решение, можно сказать, мне повезло, судья был bonne, то есть в настроении.
Спасибо ей за старания. Честно говоря, мне было всё равно.
Планов на ближайшие десять лет у меня всё равно не было.
Всё, чего я хотела на тот момент, я сделала.
За что, собственно, теперь и сидела. А точнее, лежала на французской шконке и царапала французским карандашом французскую линованную бумагу в блокноте с котиком на обложке.
Блокнот принесла мне всё та же неугомонная Натали, — даже не верилось, что она бесплатный адвокат, столько в ней было энергии и желания помочь.
— Можно? — спросила я, объясняя, что хочу писать.
Она радостно кивнула:
— Уи!
Показала рукой на шею, пошутила: мол, головы здесь давно не рубят.
Я показала, что вроде и не королева, чтобы участвовать в их народной французской забаве с гильотиной. Натали засмеялась.
Она хорошая, мой адвокат.
Я сама виновата, что оказалась в тюрьме. Устроила скандал, дебош, эпатаж.
Нанесла человеку телесные повреждения.
Сломала красивый венский стул, кощунственно использовав его как орудие.
И насчёт стула полностью признаю свою вину. Женщину в ярости от ротвейлера отличает только помада. Лёгкий ажурный стул разлетелся в щепки.
И невинная лесная нимфа у струй маленького фонтана, которую я столкнула, пострадала зря.
И соседи, которым я нанесла шок
Но насчёт того, что тот, кого я слегка покалечила, человек — поспорю.
Он явился на заседание несчастный, оскорблённый, в воротнике Шанца.
Я повредила ему, бедняжке, шею. Нанесла и физический, и моральный вред.
Только не человек он. Мразь! Гнида! Мерзкая тварь!
Но до него мы ещё дойдём.
Я выдохнула. Перевернула страницу. На чём я там остановилась?
На том, что в этой двухместной «палате» не так уж и плохо.
Чисто. Сухо. Тепло. Для меня, знающего о французской тюрьме, кроме «гильотины», «Бастилия» и «Узник замка Иф» даже уютно.
На стене расписание занятий. Французские власти великодушно позволяют оступившимся женщинам попробовать себя в качестве флориста, послушать проповедь, поиграть во дворе в петанк.
Я здесь седьмой день, и у меня уже есть маленькая библия в потёртой кожаной обложке, букетик сухоцветов, немного пахнущий лавандой, и синяк на коленке от большого металлического шара.
А ещё французско-русский разговорник — подарок всё той же Натали.
Здесь никто не говорит даже на английском не то, что на русском, — не говорит, не понимает. Где она взяла разговорник, не буду даже гадать, но он прекрасен.
— Сава̀? — спрашивают здесь меня на каждом шагу.
— Сава̀! — теперь уверенно отвечаю я, вместо «Сама ты сова!».
Выражение «ça va?» это у них «дела нормально?», и «ça va!» значит «да, нормально».
А птица «сова» по-французски hibou, произносится «ибу».
«Я ибу!» — это как бы «я сова», а не то, что вы сейчас подумали.
Ну а в целом, в наших двух языках более тысячи общих слов. Уже знакомые скандал, дебош, эпатаж. Билет, абажур, пейзаж, шапито, шансон, абсент, абсурд — спасибо разговорнику, теперь мне есть о чём поговорить.
Пахнет лаком для ногтей.
К моей соседке Эвелин сегодня должен прийти муж, она наводит красоту и трещит без умолку.
Вообще, она сидит за наркоту (самая популярная статья), а накануне ареста мужа поколотила, спустила с лестницы, сломала ногу. Но муж и в гипсе приковылял как миленький (на прошлом свидании мы сидели за соседними столиками: она с мужем, я с адвокатом и переводчиком). Поколотила за дело. Не надо пенять ей за измену!
Французские женщины десятилетиями боролись за своё право иметь любовников, — объяснила Натали. Французы уважают семейные ценности, но куда большее значение предают любви, чем семье. В конце концов, они прагматичны, а любовник обходится гораздо дешевле психотерапевта.
У меня на ногтях тоже ядовито-зелёная эмаль — проявление заботы Эвелин, и узор в клеточку — признак моей нетерпеливости. Не дождавшись, пока толстый слой лака высохнет, я полезла за своей заветной тетрадкой под подушку.
Милый котик на обложке, видимо, должен был скрасить моё унылое существование.
Но у него были глаза того же серого цвета, как у человека, которого я хотела забыть.
У серого, кроме всем известных «50-ти», ещё столько оттенков: цвет крыла чайки, измороси, цинка, серебра. Цвет пепла. Цвет высоты. Даже гридеперлевый — жемчужно-серый, от французского gris de perle. И все их я когда-то видела в его глазах.
Но больше не хотела.
На обложке зияло две круглых дыры, сделанных карандашом.
И, наверное, от описания тюрьмы уже надо перейти к тому, как я здесь оказалась, для этого я и попросила тетрадь — чтобы написать мою историю.
Историю любви и предательства, дружбы и зависти, лжи и мести, напрасных обещаний и глупых надежд.
Историю наивной девчонки, которая не претендует на безгрешность.
Историю в том виде, в каком её видела я. Со всей ерундой, что лезла мне в голову тогда. И мыслями, что родились потом или возникли уже сейчас в камере пенитенциарного учреждения.
История той, которую он не любил.
Я начала её с того, с чего всё и началось.
Два года назад в холодный майский день.
2
2
— Ух ты, а это кто? — выдохнула я, выйдя из здания, и невольно остановилась.
У крыльца университета стояло несколько чёрных машин. Разных, но одинаково дорогих и очень красивых. Рядом переговаривались несколько парней. В строгих костюмах, несмотря на раннюю весну. У меня аж глаза разбежались — такие они все были рослые, широкоплечие, красивые.
— Ты что не в курсе? — смерила меня взглядом Филатова.
— Нет, — удивилась я.
Не знаю, как так получалось, но я всегда была не в курсе, что бы ни происходило. Любая информация, что не касалась учёбы, чудесным образом умудрялась просачиваться мимо меня.
Так было в школе, где мы с Оксаной Филатовой учились в одном классе.
Кто с кем встречается, почему уволили преподавателя по химии, зачем все записались на факультатив по истории — всё это искусно меня огибало. Я жила в счастливом неведении, что Ира Рудая мутит со своим сводным братом, Ирина Викторовна не сообщила о пропаже серной кислоты, а на историю приходили парни из соседней спортивной школы.
Так осталось и в университете, где мы третий год учились с Филатовой тоже вместе, правда, на разных факультетах. Я выбрала экономику (поступила на бюджет), а Оксанка — тот, где была самая низкая плата за обучение: социальная работа.
На бюджет она, увы, не прошла, но и училась плохо, чего уж, хотя её мама во всём обвиняла учителей и даже устроила скандал на выпускном. Наша классная весь вечер проплакала вместо того, чтобы со всеми праздновать, о чём я тоже узнала случайно, уже потом.
В общем, как и в школе, Филатова была в курсе кто, где, куда, с кем, а я каждый раз удивлялась, узнав, что зав кафедры английского — жена ректора, философ беспробудно пьёт, а у декана нашего факультета роман со студенткой, но никто не знает с кем (ведётся следствие).
Вот и анонс сегодняшнего мероприятия прошёл мимо меня.
— Декана физмата хоронят. Старшекурсники пришли. Бывшие выпускники, — ответила Филатова.
— А я думаю, чего они все в костюмах, — глупо хихикнула я.
У машин тоже засмеялись. Затеяли что-то вроде шутливой потасовки.