Долгое время она ждет, не говоря ни слова.
– Ну что ж, ладно. – Она выкатывает из угла свой чемодан на колесиках, быстро расстегивает молнию и запихивает внутрь косметичку с туалетными принадлежностями, которую я видела у нее сегодня утром.
– Что ты делаешь?
– Уезжать собираюсь.
Именно этого я и хотела, да. Однако, наблюдая за тем, как сестра трясущимися руками пытается застегнуть чемодан, я испытываю укол вины. Укол. Внезапно почувствовав сильнейшую усталость, я ложусь на диван.
– А!
– Раз ты не хочешь меня слушать, мне нечего здесь больше делать. Не стану навязывать тебе свое мнение.
С моих губ срывается горький смешок.
– Впервые за все время.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты в самом деле не понимаешь? – Я во все глаза смотрю на нее, стоящую передо мной в недоумении, будто ей память стерли.
Брук выдвигает вперед подбородок и становится похожей на привычную ипостась себя, привыкшую все держать под контролем.
– О чем ты толкуешь? – Я поражена ее стремлением переписать историю, а она тем временем продолжает напирать: – Не нужно мне было приезжать, Эбби. Хоть ты и не говоришь этого вслух, я понимаю, отчего ты не хочешь меня видеть. – На мгновение ее голос срывается. – Поверь, я ненавижу себя за то, что оказалась ген-отрицательной, гораздо сильнее, чем могла бы ты.
Погодите-ка. Что она только что сказала? Я в негодовании вскакиваю с дивана.
– Да ты шутишь!
Брук округляет глаза, будто с трудом верит, какая я тупая.
– Ну да.
Я прямо-таки ощущаю, как от меня валит пар. Если Синтия в самом деле видит мою ауру, как утверждает, уверена, что она у меня сейчас огненно-красная.
Даже в худшие мгновения я не желала Брук подобной участи. Я никогда не бросила бы ее в огонь ради собственного спасения.
– В чем же тогда дело? – не сдается она. – Мы выступали единым фронтом, когда шли узнавать твои результаты.
При словах «единый фронт» у меня вскипает кровь. Плохо уже то, что она целых шесть месяцев непрерывно их повторяла. Однако то, как буднично она использует их после всего случившегося, вызывает у меня рвотный рефлекс.
– А потом ты перестала со мной разговаривать, сбежала на Каталину и заявила маме, что не хочешь меня знать. Если дело не в гене, в чем тогда? Отчего ты так зла на меня?
– Потому что это ты во всем виновата! – Все лето обвинение крутилось у меня в голове, и вот наконец выплеснулось на свободу.
Брук отшатывается, будто я ее ударила.
– Я виновата?
– Я никогда не пошла бы делать тест, если бы не ты! Лучше бы и не делала. Теперь моя жизнь уже никогда не будет прежней. Ты это понимаешь? Я никогда не буду прежней.
Вот и раскрыт мой самый мрачный секрет. Я отступаю на несколько шагов, чувствуя себя как хищник, внезапно попавший в ловушку, – сердце бешено колотится, взгляд бегает в поисках укрытия, но его нет.
Из кухни появляется Синтия.
– О, Эбби, – мягко восклицает она. Ее голос – само воплощение скорби. Сама-то она поступила правильно и не стала узнавать результаты теста. Чертов гений.
Брук раскрывает рот от изумления.
– Результаты в любом случае остались бы прежними.
– Мне следовало повременить! Тогда у меня было бы куда больше времени на поддержание веры, что все хорошо. Тебе такое было не по силам, а вот мне – вполне. Но теперь уже ничего не поделаешь!
Я впервые сказала это вслух. У меня вздымается и опускается грудь. Какое же облегчение – наконец высказать ей в лицо слова, которые долго томились в плену моего сознания.
– Ты сказала, что тоже хочешь узнать результат, – тихим голосом возражает Брук.
– Лишь потому, что ты уверяла, будто семьи, которые не проходят тестирование одновременно, распадаются, а ты хотела «выступить единым фронтом».
Она морщится.
– Эббс, я не имела в виду…
– Ты считала, что нам обеим станет проще планировать дальнейшую жизнь, если будем точно знать, что нам уготовано.
– Позволь заметить, что я так не считала, но…
– Тебе было мало узнать собственную подноготную. Понадобилось сунуть нос и в мою тоже!
Брук прищуривается, словно солнце светит ей прямо в лицо.
– Я думала, мы приняли это решение вместе. А выходит, я решила за нас обеих.
– Нет, ты просто сделала то же, что и всегда. Создала ситуацию и вынудила всех вокруг поступить так, как нужно тебе.
– Ничего подобного я не делала…
– Ты приехала сюда, зная, что я не захочу тебя видеть. Ты настояла на прочтении письма от папы, хотя я была против. Ты решила разыскать его, не поставив меня в известность! Почему, черт подери, я, по-твоему, уехала? Что ты планировала дальше? Силой устроить нам встречу?
Некоторое время она обдумывает мои слова.
– Ладно, Эбби, я тебя услышала. Но этот тест… Мы же полгода об этом говорили. Зачем ты согласилась, если на самом деле не хотела?
Этот вопрос впивается мне в кожу, как пропитанный ядом дротик.
В самом деле, почему я пошла против своего шестого чувства? Могла же изменить решение в то утро! Брук уже знала, что она ген-отрицательная. А у меня была возможность в последний момент дать задний ход. Остановить доктора Голда, прежде чем он надорвал конверт. Попросить его обо всем забыть. Я бы подождала… лет пять. Брук бы, конечно, расстроилась, но в то время и в том месте решать свою судьбу нужно было мне.
А я промолчала.
Усиленно рассматриваю коврик под ногами, кожей ощущая пристальный взгляд Брук. Жду, что она скажет в свое оправдание. Уличит меня в уклонении от ответственности.
Моя настоящая проблема в другом. Вместо того, чтобы принимать собственные решения, я всю жизнь слепо следовала за старшей сестрой, думая, что ей известны ответы на все вопросы.
Когда я наконец отрываю взгляд от пола, читаю в ее глазах лишь сожаление.
– Мне следовало внимательнее прислушаться к твоим желаниям, – говорит она сдавленным голосом. Щеки ее розовеют. – Ты права. Это я во всем виновата.
Сильно сомневаюсь, что она искренна в своем раскаянии, но старается взять на себя мою ошибку, если от этого мне станет легче. Частичка моего сердца устремляется к ней.
Пусть Брук и подтолкнула меня к принятию важного жизненного решения, вопрос в другом – почему я ей это позволила?
Она снова берется за ручку чемодана.
– Я уеду. Тебе нужно побыть одной. Как я понимаю, ты пока не готова меня видеть. – Она закусывает губу, и еще одна частичка моего сердца раскрывается ей навстречу. – Позвони мне, когда созреешь, Эбби.
Я отвожу взгляд.
Помявшись немного, она спрашивает надтреснутым голосом:
– Можно обнять тебя на прощание?
Я поднимаю на нее глаза, вижу, что она вот-вот уйдет, и мое сердце полностью оттаивает.
– Не уезжай, – шепчу я.
Ее нижняя губа начинает дрожать.
– Уверена? Если…
– Не уезжай, – повторяю я более твердым тоном.
Она смотрит мне прямо в глаза.
– Хорошо, я останусь.
– А иначе и быть не могло, дорогая, – сообщает Синтия из кухни. – Последний на сегодня паром уже ушел.
Брук давится смешком.
– Что ж, похоже, ты обречена терпеть мое общество.
* * *
В тот вечер все обитатели коттеджа ложатся стать очень рано, в «детское время», как говорится. Когда на следующий день я, шаркая, вползаю в кухню, оказывается, что добрая часть утра уже миновала. Какое там – почти настало время обеда. Синтия режет овощи из своего сада и сооружает из них красочный салат.
Брук сидит за столом, держа кружку так почтительно, будто та священная.
– Латте с куркумой? – указываю я жестом, хотя уже знаю ответ. Это и мой любимый напиток тоже, а запах куркумы я и вовсе за милю учую.
– Да! Как я раньше жила, не зная о его существовании?
– Я и тебе сейчас сварю, Эббс, – говорит Синтия, суетясь вокруг. – Тебе с кокосовым молоком или овсяным?
Я усаживаюсь за стол рядом с Брук.
– С кокосовым, пожалуйста. Спасибо, Синтия.
Брук искоса смотрит на меня.
– Я и не знала о существовании овсяного молока, пока сюда не приехала. – Я усмехаюсь, но тут же снова опускаю уголки губ. В ушах эхом отдаются собственные слова.
После обеда Синтия выпроваживает нас из дома, строго-настрого наказав мне показать сестре остров.
– Поверить не могу, что ты прожила тут так долго, – дивится Брук, когда мы направляемся к моей любимой тропе для пеших прогулок. – Здесь все такое…
– Уединенное?
– Маленькое. Просто крошечное. А с Wi-Fi как обстоят дела?
– Даже не спрашивай, – со смехом отвечаю я.
Мы с сестрой поднимаемся по тропе под раскидистыми кронами пальм. Я вовсе не обманываю себя – отношения между нами отнюдь не нормализовались. Но не потому, что я злюсь. Гнев расплавился прошлым вечером. Дело в том, что я чувствую себя чужой в собственном доме. Наша жизнь теперь делится на до и после: Брук с Эбби до БиГи и Брук с Эбби после. Я пока не знаю, как это «после» выглядит и как им управлять. Но ощущается как нечто странное и хрупкое. Мы взбираемся все выше по извилистой тропе, и так как Брук начинает задыхаться, прекращаем разговоры.
Брук сообщает мне отрывочные сведения о своих друзьях, но умолкает на середине фразы, когда примерно через полмили мы достигаем вершины. Отсюда открывается прекрасный вид на Каталину: сверкающая голубая вода, поросшие кактусами склоны холмов, покачивающиеся в бухточках лодки, струящиеся с неба лучи жаркого солнца и нежный шепот ветра. Магия Каталины в чистом виде, как ее называет Кертис.
Брук осматривается по сторонам и в какой-то момент тоже начинает понимать.