На склянках красовались ярлыки с названиями, которые Торн в жизни не слышал: «Царская водка», «Калийная селитра», «Соляная кислота», «Зеленый купорос», «Поташ», «Капли Хофмана» и прочее и прочее.

– А где же глаз тритона? – решил поддеть ее Торн.

– Прямо перед вами, – сказала она, указав на склянку.

– На этикетке указано «горчичное семя», – возразил он.

– Я знаю. Горчичное семя мне не понадобится. Не знаю, как оно здесь оказалось. Я его не заказывала.

Торн смотрел на нее в недоумении.

– А вот почему тогда, девять лет назад, вы пошутили насчет «глаза тритона». Вы действительно думали, что речь идет о глазах ящериц. Должна вас разочаровать. Глазами тритона называют горчичное семя.

– Вы шутите.

– Нисколько.

– Вы хотите сказать, что ведьмы в «Макбете» бросали в котел горчичное семя? А как же насчет других ингредиентов? Как насчет лягушачьей лапки, шерсти летучей мыши и собачьего языка?

– Лягушачья лапка – обычный лютик, шерсть летучей мыши – остролист.

– Но собачий язык уж точно собачий язык?

Оливия рассмеялась.

– Собачий язык – окопник или живокост. Все ингредиенты ведьминого зелья можно без труда найти в любом аптекарском огороде.

– Какое горькое разочарование!

– Почему?

Он не ожидал этого вопроса.

– Они же ведьмы. Ведьмы должны быть отталкивающими и злобными. И их следует бояться.

– Я думаю, что их лукавое коварство заключается в том, что они, зная, что их предсказания будут использованы во зло, все же их делали. Сколько народу Макбет убил, чтобы расчистить себе путь к славе, искушенный ведьмиными предсказаниями? А что касается самого ведьминого зелья, то Шекспир действительно подобрал для него растения, названия которых у непосвященного вызывают ужас и омерзение.

– Лютики и вправду похожи на лягушачьи лапки, если присмотреться, – продолжила Оливия, – а живокост – на собачий язык. Но бывает и наоборот – название самое невинное, а свойства жуткие. Взять, к примеру, вон тот флакон. Если я скажу, что там нитрат калия, ничего опасного вы в этом не услышите. Но если я назову этот порошок селитрой – каковым он и является, – вы, возможно, припомните, для чего его используют.

– Вы под корень подкосили мою любовь к «Макбету», – сердито сказал Торн. – Роль ведьм вполне мог бы играть выписанный из Франции повар, специалист по салатам.

– Честно говоря, «Макбет» мне никогда не нравился. Слишком много смертей. Я предпочитаю комедии.

– Да, вы говорили. – Торну нравились женщины с чувством юмора. А в Оливии его очень привлекало то, что она оценила его пьесы. Но как сочеталась в ней любовь к химии с любовью к его пьескам – это было выше его понимания. – Почему вы выбрали химию? – спросил он.

– Что? – рассеянно переспросила Оливия.

– Вы могли бы стать натуралистом или астрономом. Насколько мне известно, среди людей, обнаруживших кометы и всякие прочие небесные тела, есть и женщины. С химией все обстоит сложнее. Так почему вы выбрали именно ее?

– Во-первых, я росла, наблюдая за работой своего дяди. Я видела, как таинственным образом одно вещество превращается в другое, и все это было похоже на волшебство, на мистику, хотя на самом деле в основе всех превращений лежит точная наука. Я была очевидицей того, как мой дядя выделил неизвестный до этого элемент – хлор. А во-вторых, мне нравится та цель, которую ставит перед собой химия, – узнать о строении мира. Химия позволяет «играть» с теми элементами, из которых состоит все на земле и не только, для создания новых полезных человеку соединений. Астрономия на это не способна.

Торн указал на большую склянку, занимавшую центральное место на столе.

– Мышьяк человеку отнюдь не полезен. И селитра, насколько мне известно, входит в состав пороха. Сомнительное изобретение, скажу я вам. Не самое полезное для человечества.

– Из селитры делают порох, но ее же используют для засолки мяса. И мышьяк тоже используется во благо: для производства стекла, например. Химические соединения – это просто кирпичи. Из кирпичей можно построить дом, а можно бросить один из них кому-то на голову и убить. Все зависит от того, в чьих руках этот кирпич.

Торн наблюдал, как Оливия разбирает привезенный из дома саквояж, по одному вычеркивая из списка то, что выкладывала на стол. Закончив с этой работой, она достала со дна саквояжа несколько толстых томов.

– Это те самые журналы, о которых вы говорили?

– Не совсем. Это вырезки из журналов, вклеенные в тетради. Мне понадобится сверяться с ними во время работы.

Оливия раскрыла картонную коробку на дальнем конце стола и принялась доставать оттуда колбы и пробирки разных размеров. Стеклянных изделий в химической лаборатории было очень много. Неудивительно, что у Торна так ныли мышцы.

– Полагаю, вы сейчас будете что-то из этого собирать, – сказал он, кивнув на хаотичное скопление металлических штативов и стеклянных емкостей.

– Думаете, я на это способна? – с деланным удивлением переспросила Оливия.

Торн почувствовал, что пришло время повиниться:

– Я знаю, что способны. Если у меня и были сомнения в вашей компетентности, то они давно исчезли. И если вас не затруднит дать мне четкие указания, – с робкой улыбкой добавил Торн, – то я мог бы помочь. Видите ли, у себя дома сборку лабораторного оборудования я обычно поручаю слугам.

Торн рассчитывал, что Оливию развеселит его ответ или, на худой конец, спровоцирует на какое-нибудь язвительное замечание, но она даже не повернулась к нему и стояла, молча уставившись на содержимое коробки.

– Не поймите меня превратно, Торн, – сказала она наконец. – Я весьма вам благодарна за оказанную помощь, но больше вам здесь делать нечего. И потому вам, пожалуй, пора отправиться в дом и переодеться к ужину.

– Почему? – Он шагнул к ней. – Вас раздражает мое присутствие?

– Конечно нет, – сказала Оливия и принялась перекладывать уже сложенные тетради, с трудом скрывая свое напряжение. – Я просто не хочу мешать вашему общению с семьей.

Он подошел еще ближе и, стоя у нее за спиной, прошептал:

– Я достаточно часто провожу время с семьей. А вот с вами за все эти годы мы ни разу не встретились. Ваше общество мне приятно. Нравится разговаривать с вами. – Он положил ладонь ей на талию и замер, давая ей время, чтобы отстраниться. – И трогать вас.

Оливия глубоко прерывисто вдохнула, но с места не сдвинулась. Воодушевленный, Торн обнял ее обеими руками и прикоснулся губами к виску, почувствовав, как ускоряется пульс. Она не шелохнулась, и тогда он, набравшись храбрости, поцеловал ее за ухом, а потом и в затылок.

– Господи, от вас всегда так хорошо пахнет. Как вам это удается?

– С помощью духов, как же еще, – как ни в чем не бывало, ответила Оливия.

Торн с трудом сдержал смех. Другая на ее месте ни за что не стала бы признаваться, что запах не дан ей от природы.

– Могу предположить, что духи вы сами и составили.

– Ко… конечно, – часто дыша, ответила Оливия. Он лизнул ее ухо. Оливия перевела дыхание и тем же прерывистым шепотом сообщила: – Парфюмеры – те же химики, в распоряжении которых есть разные… разные ингредиенты.

– Как и французские повара, специализирующиеся на салатах.

– П-п… пусть так.

Торн желал того, что по любым меркам было весьма неблагоразумно. Но прикосновения к ней доставляли ему огромное удовольствие. Только вот если Оливия сочтет себя оскорбленной таким поведением и со скандалом уедет из поместья, так и не проведя тесты, Грей никогда его не простит.

Однако Торн сильно сомневался в том, что она станет поднимать шум. Устраивать скандалы – не в ее характере.

И потому он сместил левую ладонь ближе к ее подмышке. Поскольку Оливия отреагировала на его действия лишь глубоким вздохом, Торн набрался храбрости и накрыл ладонью ее левую грудь.

– Господи, – прошептала она.

Торн забыл о страхе.

– Вам мои прикосновения нравятся, я это чувствую, – шептал он, бесстыдно лаская ее грудь.

– О да, – выдохнула Оливия и, спохватившись, добавила: – То есть я имела в виду…

– Не стоит отказывать себе в удовольствии, – наставительно заметил Торн, деловито расстегивая ее дорожное платье.

– Что вы делаете? – немного нервно спросила Оливия.

– Я всего лишь хочу добраться до вашего тела, – ответил он. – Если позволите, – понизив голос до шепота, добавил Торн.

Оливия после непродолжительно колебания сказала:

– Ладно.

Кровь взыграла в нем, и ее тихие вздохи возбуждали его почти так же сильно, как шелковистая гладкость ее полной груди под ладонью, в которую упирался напряженный сосок.

Природа требовала переступить через очередной барьер, и в нетерпении Торн развернул ее к себе лицом, приподнял и усадил на стол, прямо на стопку тетрадей.

– Торн! – воскликнула она. – Осторожнее!

– Непременно, сладенькая, – пробормотал Торн, расстегивая пуговицы на ее дорожном платье. – Я бы никогда не причинил вам боль, вы же знаете…

– Я не это имела в виду, – скороговоркой проговорила Оливия.

Торн между тем, справившись с пуговицами, распустил присборенный ворот нижней рубашки и вместе с чашками корсета опустил, открыв своему жадному взгляду грудь Оливии во всем ее великолепии.

И не только взгляду, а еще и рукам и губам.

Кажется, он попал в рай. Ее грудь тоже пахла жасмином. Возбуждение Торна достигло предела, и он опасался, что кульминация настанет слишком быстро.

– Попросив вас быть осторожнее, я имела в виду… имела в виду…