Как часто Наташе хотелось, чтобы ее родители были другими! Конечно, она любила и отца, и маму, но иной раз ее охватывала зависть к одноклассницам, болтавшим о вещах, совершенно ей незнакомых, но казавшихся такими привлекательными… Например, девочки могли азартно обсуждать рецепт какого-нибудь особенного супа, со знанием дела рассуждая о том, как лучше всего сварить бульон, какие именно коренья и овощи класть в кастрюлю первыми, а какие — в последнюю очередь… а когда Наташа проявляла полное непонимание темы, смотрели на нее с жалостью, как на умственно отсталую.

— Ты что, хочешь старой девой остаться? — спрашивали ее. — Как ты замуж выйдешь, если готовить не умеешь? Или рассчитываешь отхватить сразу готовенького миллионера, с прислугой и кухаркой?

Наташа в ответ лишь улыбалась и разводила руками. Она слишком хорошо знала, что ее родители просто не позволят ей заниматься чем-нибудь простым, женским. Однажды, когда Наташе было всего-навсего восемь лет, она побывала в гостях у одноклассницы на дне рождения. И ее детскую душу потрясло то, что она увидела в доме Леночки. Там на стенах висели яркие, необыкновенно красивые картины в рамах… и эти картины были вышиты крестиком! А на диване и на креслах лежали пышные подушки, тоже расшитые нарядными узорами и цветами. Все это сделала мама Леночки собственными руками. Но и Леночка уже умела неплохо вышивать и крестиком, и гладью, и каким-то хитроумным тамбурным швом… Вернувшись домой, возбужденная, взволнованная Наташа бросилась к маме и закричала:

— Мамочка, я хочу вышивать! Я хочу научиться! Пожалуйста, купи мне нитки и иголки! Мне это так нравится!

Наташе даже вспоминать было тяжело, что за этим последовало. Ее родители не делали скидок на возраст. Обливая Наташу холодом суровых взглядов, они вдвоем принялись объяснять ей, что так называемые дамские рукоделия — пустая трата времени и отличное средство для разжижения мозгов. И девочке из интеллигентной семьи неприлично даже упоминать о чем-либо подобном. Ее предназначение — наука. А наука не терпит дамской суеты. Всякие там кружева, подушечки, вышивки, бисер и прочие финтифлюшки — для мещанок, которые обставляют свои квартиры фикусами и канарейками. Это ужасно! Это бездуховно! Это просто недопустимо! Лучше бы она сказки Гофмана почитала, чем болтать всякую ерунду.

Наташа тогда поняла только одно: вышивать ей не придется. И горько плакала ночью, накрыв голову подушкой в простой суровой наволочке. Ей так хотелось красоты, картин с птицами и цветами, подушек с оборочками… а сказки Гофмана она терпеть не могла. Они казались Наташе ужасно страшными и жестокими. И с годами ее мнение о великом сказочнике ничуть не изменилось. Скорее наоборот, стало еще хуже.

Еще Наташе вспоминалось, как спивался отец. Поначалу он изо всех сил старался скрывать свое новое пристрастие и по-прежнему играл с Наташей, читал вместе с ней свои любимые стихи Велимира Хлебникова (которые казались девочке пустым набором слогов), но такое случалось все реже и реже. А потом его выгнали из института, потому что он явился на лекцию в совершенно безобразном виде и студенты подали жалобу в деканат. После этого процесс пошел с катастрофической скоростью. Теперь, будучи взрослой и понимая, что почем на этом свете, Наташа могла только гадать, откуда он добывал деньги на то, чтобы оставаться всегда в одинаковом состоянии: состоянии почти полного беспамятства. Но как-то он умудрялся находить нужные ему суммы.

Дома тогда было очень тяжело, душно, злобно. Конечно, будучи людьми интеллигентными, родители Наташи ни при каких обстоятельствах не позволяли себе кричать или ругаться непотребными словами. Но кому от этого могло стать легче? Страшное напряжение, в котором пребывала мама, ощущалось даже на расстоянии. Наташа, вернувшись из школы и едва переступив порог квартиры, уже знала, дома папа или нет. Его присутствие чувствовалось как близость грозовой тучи, не говоря уже о запахе…

* * *

Иногда звонила Ольга Ивановна, спрашивала, как дела, как настроение, как здоровье. Но Наташе казалось, что старушку на самом деле совершенно не интересует жизнь посторонней девушки и делает она это просто из уважения к памяти подруги по комсомольской стройке. Поэтому отвечала ей сухо и коротко, не видя смысла в разговоре.

В один из таких тоскливых и бессмысленных вечеров Наташа вдруг решила позвонить Алле — той самой Алле, которую в школе считала своей единственной подругой. И с которой ни разу не виделась после выпускного бала. Хоть с кем-то поговорить, кроме Ольги Ивановны. Отыскав в старенькой записной книжке давным-давно забытый номер, Наташа прижала к уху здоровенную черную трубку, тяжелую, холодную — то ли дело в офисе у Вадимыча, там телефонные аппараты совсем другие, легкие, белые, — и долго слушала протяжные гудки. Никто не отвечал, и она уже хотела повесить трубку, но тут в черной массе щелкнуло — и мягкий женский голос произнес:

— Да-да?

Конечно же, это была мама Аллы, Элина Станиславовна. Наташе всегда безумно нравилось это имя — сложное, длинное, красивое…

— Здравствуйте, Элина Станиславовна… Это Наташа Лозанова, мы с Аллой…

— Ну, неужели ты думаешь, что я тебя забыла, Наташенька? — перебила ее удивленная женщина. — Это ты куда-то пропала! А мы всегда тебя помним.

— Да я… ну, так уж сложилось. А Алла…

— Деточка, Алла уехала с мужем на целый год, но теперь уже скоро вернется. В конце мая. А ну, быстро рассказывай, как твои дела? Учишься? Или работаешь? Как бабушка?

— Бабушка умерла…

— Ох… — В голосе Элины Станиславовны послышалось неподдельное сочувствие. — Как же ты теперь? Совсем одна?

— Ничего, справляюсь… Работаю, ну, в общем…

— Наташенька, милая, а как у тебя… ох, извини, я такая бестактная… но все равно. Как у тебя с деньгами?

— Нормально, не беспокойтесь. Хватает. Я просто хотела с Аллой поговорить, школу вспомнить.

— Как только Аллочка вернется, я ей сразу скажу, что ты звонила. У тебя телефон прежний? Живешь там же?

— Да.

— Наташенька, а ты не хочешь перейти на работу к Никите Петровичу? Он бы нашел для тебя хорошее место. А?

Наташа вообще-то забыла, что отец Аллы был преуспевающим бизнесменом, имел два магазина спортивных товаров… и в самом деле, она могла бы там неплохо устроиться. Но почему-то ей совсем не хотелось этого.

— Спасибо, Элина Станиславовна, я в приличной фирме работаю, все в порядке. В общем, извините, я, наверное, позвоню потом… вы сказали, в конце мая?

— Да, не позже двадцать седьмого. У ее мужа контракт заканчивается.

— А где они?

— В Египте. Алла жалуется на жару, и вообще ей там не нравится. Но конечно, деваться некуда. Место жены рядом с мужем. Ты согласна?

— Конечно, согласна… Ну ладно, до свидания. Элина Станиславовна.

— До свидания, Наташенька, целую тебя! И желаю удачи.

Повесив трубку, Наташа долго сидела неподвижно и смотрела на телефонный аппарат, не видя громоздкой черной конструкции. Египет… как это удивительно! Пирамиды, верблюды, арабы в белых бурнусах… что там eщe есть? Да много чего. Необыкновенная, таинственная страна! Интересно, не найдется ли у нее какой-нибудь книжки о Египте?

Наташа принялась шарить по старым книжным шкафам, некогда хранившим в себе сокровища мысли и знаний, а ныне почти опустевшим. В них осталось лишь то, что невозможно было продать, всякий хлам, который не взяли ни в один магазин старой книги. А драгоценные тома многочисленных русских и зарубежных классиков и разнообразные словари и справочники бабушка давным-давно распродала — когда Наташа еще училась в школе и нужно было на что-то жить. Но почти сразу же Наташа забыла о цели своих поисков, потому что в шкафах в темном коридоре — тех самых, до которых у нее еще не дошли руки, — обнаружила залежи старых газет. Зачем они тут? Пыли-то, пыли…

Не долго думая Наташа надела куртку, схватила пачку газет и понесла ее на помойку. И тут же на нее снова нахлынули воспоминания…

Газеты… ну конечно, это была одна из ценностей в их доме. История! История государства Российского. Перестройка, эпоха перемен. Даты, события, люди. Тоска, одним словом. Однако и отец, и мама, и даже бабушка тряслись над газетами так, словно те и в самом деле были невесть какой важной вещью. Как будто их нельзя просмотреть в библиотеке. Но — нет. Семья Лозановых жила в твердом убеждении, что в библиотеке все политические новости скандального характера мгновенно прячутся в специальном хранилище, откуда их не извлечь даже указом президента. Так было при коммунизме, и так будет всегда. И вся эта болтовня о демократии и свободе слова — чисто временное явление. Вот-вот снова введут цензуру, вот-вот снова начнется слежка за неблагонадежными…

Вынося во двор шестую гору пожелтевшей пыльной бумаги, Наташа вдруг подумала: а что, если ее родители были не совсем нормальными? Ведь сотни других людей вокруг как-то очень быстро приспособились к новой жизни… кто открыл свое дело, кто приобрел такую специальность, которая давала возможность неплохо жить. Но конечно, для этого нужно было много работать, много учиться, точнее, переучиваться, а ее родители на такое не были способны. Да ведь и не только они. Сколько еще подобных, потерявшихся в новом мире… Не привыкли трудиться по-настоящему — и даже думать об этом не хотят. Хотят жить, как прежде, как в счастливые дни голодной и нищей молодости, и плевать им на какую-то там свободу слова, лишь бы пайку давали.