И конечно стало.

Она упала и разбилась вдребезги.

Её хватило на единственный выдох, когда сбросила вызов, трусливо вычеркнув Дениса из жизни. Хватило на то, чтобы втянуть воздух и пройти на кухню. Выпить стакан воды.

Понять, осознать себя снова той, какой была раньше, до умопомрачения и до Сорокина…

Потом выйти в коридор и наткнуться глазами на его пальто.

Ида порывисто сдёрнула его с вешалки, попыталась обуться, с намерением добраться до Дениса и отдать ему вещь и не только.

Волной внутри поднялась злость, обида, потеря!.. Но так же сшибла с ног – Ида осела в коридоре, обнимая пальто и плача.

Ненадолго хватило решительности и запала…

Да… да! Она вернулась к себе прежней, но уже не нашла себя, потому что изменилась. Изменилась. Теперь точно не подняться и не пойти снова.

И в который раз её спасла Марго. Спасла, утешая, гладя по голове своими тёплыми руками и очень советуя набрать Денису, поговорить с ним. Что Ида, конечно большая девочка, но и поступила очень опрометчиво. Очень. Глупо. Пусть Марго всегда говорила, что понимает. Но…

А Ида упрямилась. Сквозь слёзы говорила, что не нужна ему такая, и уж конечно не будет навязываться.

Ни за что!

Марго только качала головой, гладила заплаканные щёки и приговаривала, что Ида дурочка. И никакая не взрослая. Совсем.

А третьего марта позвонили из пансионата и сказали, что Маргарита Петровна утром не проснулась. Накануне племянница говорила с ней и тётка пожаловалась на самочувствие, что не может найти себе места, а ещё на дурные сны.

Аделаида осталась одна.

Она хотела встать с кровати, хотела ехать в пансионат, не веря, что ей только что сказали, но… у неё отнялись ноги.

Если бы не Виталина, которая, как только Ида позвонила и сказала, что случилось, примчалась с Николаем – Ида не справилась бы.

Женщина была бесконечно благодарна тем, кто помог – папа Николая, Алексей. И Паша, который, конечно, поддержал, терпеливо был рядом, пусть Ида и не просила, но он последний родной человек.

Тем не менее и ему навязываться не хотела, просить о помощи, пусть и горе её перемешало, стиснуло, опустошило – она перестала ходить не из-за льда, она перестала ходить из-за осознания тотального внутреннего горя и пустоты. Потери смысла продолжать жить.

Это она нашла в себе, потому что ей прописали курс психотерапии. И Ида стоически слушала всё, что на онлайн-сессиях выговаривал ей доктор. Отвечала на болезненные вопросы, выворачивала душу.

А ещё упрямо работала над собой и пыталась, в который раз, договорится со своим телом. Почти получилось.

Она начала передвигаться по дому, опираясь на стены, а на улице лишь с палкой. За руль только не получалось вернуться. Но и на это, убеждала себя, нужно время.

И тут из пансионата позвонили и попросили приехать разобрать вещи Марго. Иде ничего не оставалось, как попросить помощи у Паши, потому что Николая ей тревожить было неудобно.

Только вот…

Зарецкий, конечно, приехал, без вопросов. Стоял и смотрел, как она одевается, вздохнул, когда она уронила футболку и потянулась полнять её. И, в очередной раз, не выдержал:

— Ида, может хватит? Пожалуйста, прошу, вернись домой. К чему всё это представление, что ты творишь? – он вернулся к обсуждению вопроса, которым изводил весь апрель. — Ида, я люблю тебя, мне надоело твоё упрямство и этот детский сад. Начни мыслить рационально. По-взрослому.

— Мы обсуждали развод, Паша, – напомнила ему Ида, замирая.

Муж никак не соглашался, никак не желал развестись, а болезнь её стала для него поводом, чтобы вообще делать вид, будто развод, всего лишь блажь жены, не больше. Ей становилось неизменно страшно рядом с ним таким – ком в горле застревал и хотелось провалиться на месте.

— Какой развод, Плотникава, ну зачем? – он шагнул к ней, вцепился в неё, обнимая, притягивая к себе, — ещё понял бы, если бы кто был у тебя, тогда ладно, хоть ясно, чего тебе не так. Но Ида, ты одна, детка, ты одна и так будет дальше. Будешь постоянно просить о помощи, но зачем просить, если можно вернуться? И я буду рядом.

— Паша, пусти, – пропищала Ида, когда он прижал ещё сильнее. А ей ничего не оставалось, как прижаться в ответ, ведь оттолкнуть его она физически была не способна, для этого нужно твёрдо стоять на ногах.

— Очень соскучился, – Зарецкий поцеловал в шею, потом в скулу. — Правда, хватит дурить! Я тебя люблю, столько времени вместе, задолбала вести себя, как стерва. Ты ею никогда не была, Ида. Тебе не идёт и… но в сексе, конечно, неплохо.

Она хватанула воздух, а Паша впился в губы жестоким поцелуем. Хотя очень давно не целовал её. Перестал намного раньше, чем она решила от него уйти. Иду встряхнуло, она в нескольких мгновениях, испытала столько всего – страх, обречённость, желание сдаться.

— Паша, нет, – выдохнула всё же, но Зарецкий только усмехнулся.

И женщина поняла, что проще сдаться, давая Паше волю делать, что ему хочется.

30

30

Телефонный звонок остался без ответа.

Надо было уйти.

Впервые Денис не находил в себе силы на какие-то активные действия, такие, чтобы потом расхлёбывать и включать дебила, оправдываясь.

Оглянулся на дверь.

Он просто не мог решиться нажать на дверной звонок или постучать.

Дверь, конечно, та же, замок дебильный. Название одно. И то и другое. Можно открыть с пинка.

Денису надо увидеть Аду. Надо отдать ей крестик её мамы, пусть у него ничего и не останется тогда. Или может она разрешит оставить? А он купит ей другой. Он думал об этом, даже заходил ювелирку в Сан-Хосе.

Сорокин ткнулся обречённо лбом в дверь и… снова не хера не закрыто!

Он шагнул в дом, где, на самом деле, поймал в свои руки тепло, такому, как он, неположенное, незаслуженное. Словил кошечку свою, маленькую, напуганную и шипящую, но стоило только обнять, прижать, как он затарахтела ласково и нежно…

Его Ада, его!

И он застыл. Дениса перекрыло от увиденного. Наверное, он был в том состоянии, когда можно бы натворить столько всего, что хватит не на одну спущенную нах жизнь, повторить подвиги папаши? Только Аделаида спасала его, спасала. Как-то без осознания этого – просто она была в его жизни и он очень сильно хотел уберечь её от всего жуткого, даже от себя самого, по итогу.

Ида выдохнула очередной утонувший в напоре мужа протест, жмурясь от обиды, что последний близкий человек, не слышит её, да и не услышит никогда, а в следующий момент Паша исчез. Она потеряла равновесие, слабые пока ещё ноги подкосило, и матрас, ставший наказанием последние недели, пока не могла нормально вставать с него, спас от падения на пол.

— Она сказала “нет”, – громыхнул Сорокин.

— Ты кто такой, – откуда-то из коридора гневно отозвался Павел.

— Съебал, нах, Павлик, – хрипер Денис и держался за воздух, реально.

Перекошенную недовольством рожу Зарецкого хотелось отрихтовать по полной. Но только – снова увидеть страх внутри Ады… Дэн не смог бы проварить это… не смог бы!

— Ты чё реально ёбыря себе нашла? Сучка, Ида… – дальше она не слышала.

Денису понадобился всего шаг, чтобы смести плюющегося ядом Зарецкого, а потом второй шаг, чтобы оттеснить его к двери.

— Ещё раз погонишь на мою бабу, уёбок, я сделаю так, что ты до конца своих дней будешь изъясняться с помощью карандашика и бумажки, уяснил? – немного пережми Сорока, так Павел уже сейчас не очень болтливым бы стал.

— Твою бабу? – попытался всё же что-то выдавить из себя он.

— Но только если не решишь к ней тянуть свои руки, – продолжил Дэн, игнорируя возглас, а больше всего хотелось лбом въебать в переносицу этого мудня, — или покажешься мне на глаза. Тогда и карандашик не поможет. А теперь скажи спасибо, что жив, Павлик, и иди ебать свою малолетку.

Разница в комплекции была достаточно внушительной, только Сорока никогда не имел дурной привычки, недооценивать противника, потому попытку Зарецкого прописать ему в корпус отсёк, всего одним движением оттолкнув от себя. Сила оказалась достаточной, чтобы муж Ады долетел до лифта, где ухватился за проём, останавливая своё падение.

Кажется ещё раз попытался спросить у Дениса, кто он такой. Но взгляд Сорокина, перекошенное лицо и бешенство осязаемое – разумное в Зарецком пересилило и, развернувшись в сторону лестницы, он свалил.

Дэн со злостью захлопнул дверь, так же в два шага преодолел расстояние отделявшее его от сжавшейся на полу возле своей кровати Аделаиды.

— Кошечка, тише, малыш, – он сел на корточки перед ней, протянул руки, коснулся и она вздрогнула, подпрыгнула в истерике, вцепилась в него в ужасе, отталкивая. — Это я, Ада, Денис, девочка моя…

По крайней мере у него получилось прижать её к себе. Расплакавшуюся. И Сорокин отпустил, принимая слёзы, давая ей возможность выплакать испуг, стащил одеяло, укутывая её и устраиваясь так, чтобы ей было удобно у него в руках. Надеясь, что, когда она придёт в себя, не попросит его уйти.

Потому что Денис не сможет.

В нём была решительность согласия с ней. Раньше.

Вот тогда, когда у него не было выбора, когда ему надо было сесть в ебучий самолёт, чтобы лететь через океан и играть в хоккей.

Да, он хотел играть. Он столько сделал для того, чтобы оказаться там, чтобы играть на равных с одними из лучших… В основном составе, а не быть отправленным в фарм-клуб, или сидеть на скамейке.