И Денису отчаянно надо было иметь возможность выброса той невыносимой боли от потери, бурлящей ярости понимания, что быть может важнее и нужнее человека в его жизни не случится. И ещё это дикое принятие – он впервые не шёл против, а смирился с кем-то, склонил голову, потому что верил, что ей, его Аде, будет правильнее без него.

Она успокоилась, перестала плакать. Очнулась и дёрнулась из рук Сорокина.

— Т-ш-ш-ш, – погладил по спине, волосам и не пустил.

Всё это время он тонул в осязании обретённого вновь тепла, вдыхал нужный, как воздух запах, рассматривал её – изменившуюся.

Ада стала меньше, худее, волосы она не красила больше, они за эти месяцы отрасли – все седые, но ей шли. Он бы сказал, что невероятно красивая… его злючка-кошка.

Только в руках у него маленькая, разбитая вдребезги, женщина.

— Денис? – шепнула она, притрагиваясь к щеке, не веря, что он реальный.

— Эй… – с болью заставил себя улыбнуться.

— Что ты тут делаешь?

— Я тебе звонил, сообщение наговорил… я пришёл крестик вернуть, – проговорил он сипло, не то, что хотел. Совсем не то. Абсолютно.

Показал на шею, где носил украшение Ады.

— Я думала, что потеряла, – она провела пальцем по перекладине. Закусила губу.

— Я нашёл, в форме. Ты наверное, когда снимала… – Ада едва заметно, будто в трансе, согласно повела головой. — Я носил. На играх он меня берёг.

— А травма? – спросила она и Денис понял, что следила за играми, или быть может за новостями про него.

— Я не надел. Замок сломался, – зачем-то оправдался Сорокин. — И…

— Мама говорила, что он счастливый, – прошептала Ада, причиняя боль, невыносимую, и оглушая.

— Я бы не отдал, – вытолкнул из себя признание Денис. И его прорвало. — Это только предлог, чтобы тебя увидеть, – он обнял её лицо, всмотрелся в глаза. — Я подыхаю без тебя, понимаешь? Загибаюсь. У меня ничего не осталось, только фотки в телефоне, где тебя не видно, фотка со стенда десятилетней давности и этот крестик… я бы тебе его не отдал!

— Фотка со стенда? – почему-то зацепилась за это Аделаида. Нахмурилась.

— Да, я забрал из той коробки, помнишь? И… Ада, поехали, поехали со мной, домой, пожалуйста! – у него защипало глаза, когда она всмотрелась в него, снова начиная плакать и замотала головой.

— Я не могу, Денис, я не могу, – болезненное отрицание.

Ида правда не могла. Она на него смотрела, он её обнимал, и сердце громыхало – он пришёл, пришёл, она же так ждала.

На самом деле ждала.

Это его пальто дурацкое – не снимала, спала в нём, особенно, когда Марго не стало. Иде было так плохо, так отчаянно плохо, а эта вещь Дениса спасала, она рыдала и очень хотела, чтобы её просто обняли. Нет, чтобы ОН её обнял, как делал это, и пошутил. Пошутил. Нелепо и пошло. Заставил улыбнуться.

— Ада…

— Я же старая, Денис, десять лет, и дальше, – она так хотела, чтобы он понял, чтобы услышал.

Это же безумие, что он предлагает. Она инвалид. Переломанная. Ей зачем портить ему жизнь? Она сопротивлялась этому тогда, когда была нормальной, куда ни шло, здоровой. А сейчас?

— Ещё десять и мне уже будет пятьдесят, а ты… ты… У меня, знаешь, отнялись ноги. Нервное. И сейчас легче, но врачи говорят, что такое может повторится, понимаешь? А если меня не отпустит?

— Плевать, Ада, малыш, я же сам… вот я мог не встать и, кто ещё из нас через десять лет ползать будет? – снова шутка дурацкая и этот его пофигизм. — Это не важно, слышишь?

— Нет, – упрямый мальчишка, что ж такое! — Я была у психотерапевта, понимаешь? Из-за ног, – пояснила она, когда увидела в глазах Сорокина недоумение, — мне прописали терапию, психотерапию. И… вот… она мне сказала, что мы с тобой, я и ты – я просто компенсирую отсутствие ребёнка, Денис, это… не правильно… не нормально.

Сорокин расплылся в такой дикой и радостной улыбке. Потом попытался скрыть её, но не смог и рассмеялся. Открыто. Как Ида невероятно скучала по его смеху – так никто не смеялся. Только он.

— Денис? – тем не менее нахмурилась. Смешно ему…

— Прикинь, ты прикинь, – всё не мог успокоится. — Я же тоже ходил, ну, к мозгоправу. Контроль гневом, уссаться… словно я не умею его контролировать. Дебилы… но, пох, не то! Прикинь – я сказал про тебя, ну не конкретно. Бля, как у них получается всё это вытаскивать? Бля… Короче, он мне загнал, что типа это у меня, ну скучаю по тебе, хочу к тебе, чувства мои – потому что материнского внимания не хватило, поэтому встало на женщину постарше. Слышь?

И он снова загоготал, и слёзы эти из глаз уже просто без контроля.

— Су-у-ука, Ада, бля, мы же идеальная пара, пиздец, два ебанутые на всю бошку! Одиночества! Мамочка и сын?

Аделаида сначала захлебнулась в какой-то обиде, горькой и наивно-детской, но потом её потянуло за Сорокиным – это просто истерика, пережитое, стресс и… она тоже рассмеялась.

Уткнулась в Дениса и смеялась в голос.

— Ада, эй, Ада, – он снова обнял её лицо, заставил посмотреть на него. Серьёзный. Очень. — Срать на всех? И на то, что это там такое по их мнению. Мне без тебя плохо. Я… я же обещал, что буду держать тебя. Ноги – херня, я тебя буду носить на руках. И… не поедешь со мной, я буду на коврике спать, потому что дверь у тебя дерьмо. Не дам никому тебя обидеть. Слышишь?

— Охранять собрался? – всхлипнула она, снова погладив крестик.

— Да, да! А крестик не отдам, – он говорил ерунду, но так грозно.

— А я тебе тогда пальто не отдам… – шепнула она, устраивая ладони на широкой груди.

— Что? – не понял Денис, теряя запал суровости и решительности.

— Ну или… надо в химчистку отнести, а то оно всё в слезах и соплях, – прошептала Ада. — Но и зачем тебе пальто в Калифорнии твоей?

— Чё? – он помотал головой, упрямо. — Я остаюсь, я никуда не поеду. Я говорю. Без тебя точно не поеду. Я тогда хотел сказать “поехали со мной”, но ты…

— Я даже не могу развестись, потому что… – последнее, что она могла бы сказать, пустой довод, упрямый скорее. Глупый.

Денис напрягся всем телом.

Ида ничего не слышала из того, что случилось между Сорокиным и Зарецким – её оглушило непониманием, как такое с ней могло случится, что Паша, её Пашка, родной, любимый, так с ней хотел поступить… а потом она оказалась в руках Сорокина и отпустило. Словно лавиной сошло, снесло все стены, за которыми она пряталась. Пыталась. Безуспешно.

— Это я исправлю, – обрубил, прижимая к себе.

Только в его руках можно спрятаться?

— Ебать… это снег? – выдохнул Дэн.

Аделаида глянула в окно.

— Зацени, снег, бля в мае, это я удачно вернулся, да? Зимой не дождался, а тут…  – Сорока ухмыльнулся, слегка тряхнул женщину в своих руках, — как говорят? Никуда теперь тебе не деться, понимаешь? Мне там сверху снега насыпали в конце весны, где моё пальто?

И Сорокин встал с ней на руках.

— И нах коврик, у меня правда в квартире нет ничего кроме кухни и кровати, но уж лучше твоей, точно, – он болтал, заворачивая её в своё пальто, а Ида стояла и давилась счастливыми слезами, глядя на него. — Это было первое, что купил. Я ещё, когда улетал, в квартиру вложился, на стадии котлована, прикинь. Вернулся, а тут оказывается можно не у кого-то кантоваться, а у себя. Ада?

Денис застыл, всматриваясь в неё. Он осознал, что снова жмёт, снова напирает. Ничем не лучше мужа её, долбака.

Как не убил… правда же, как у Сороки получилось не прибить его и даже не покалечить. Но ей бы плохо было, да? И сейчас – ему надо было, чтобы она согласилась.

— Мне тоже было очень плохо без тебя…

Из квартиры он её вынес. Закрыл дверь, утаскивая Аделаиду с собой. И лишь невероятно жалея, что не сделал это тогда второго января… только сейчас точно знал, что теперь никуда её не отпустит.

Это знала и Ада, когда Денис вынес её из подъезда, поставил возле машины и уставился в небо, а она обняла его, чувствуя себя счастливой.

Он обнял её в ответ.

“Я буду держать тебя… даже, когда не смогу стоять!”

эпилог

эпилог

Денис

— Здравствуйте, Денис, – улыбнулась журналистка. — Спасибо, что согласились поговорить с нами и ответить на вопросы.

— Это не я, это агент, – небрежно отозвался Сорокин.

Девушка смущённо улыбнулась, глянула в свои записи.

— Давайте обозначим границы нашей беседы, – она сделала паузу, но он не отреагировал и она продолжила, — тут сказано, что нельзя задавать вопросы о вашей семье…

— О родителях – не стоит, да я просто не отвечу, – пожал плечами, — а о жене и дочке можно.

— Спасибо.

— А за это жене спасибо, вы же и с ней будете говорить?

— Да, мы бы хотели узнать о жизни основного состава сборной и особенно легионеров НХЛ среди них, поэтому… нам интересны все стороны жизни игроков, проблемы, с которыми они сталкиваются, и конечно о том, как всё это проживают члены семей хоккеистов, – ему стало немного жалко журналистку. Она явно боялась его, заикалась и смущалась. Но какое ему дело?

— Ок, валяйте, – лишь едва повёл головой Сорокин.

— Тогда… – она сделала жест для начала съемки, — приступим.

Сорокин ненавидел это – говорить с журналистами, улыбаться, пусть и умел красиво рисануться, но кто сказал, что ему должно это нравится?

— В этом сезоне у вас много штрафных минут. Вы играете жёсткую игру, и… – прочитала очередной вопрос интервьюер.