— Что?! — вылетаю я, застегивая на ходу ширинку.

Фигура деда для меня мощна и незыблема.

— Что с дедом?

Обобщающе в воздухе перебирает пальцами.

— Сердце.

— Он в порядке?

— Ян…

— Он в себе? Врачи что говорят?

— В себе. Врачи — лечат. Он хочет тебя видеть. С генералом мы договорились о твоем добровольном сотрудничестве с органами. Можно возвращаться.

— Ясно…

Отодвинув штору, мама смотрит на наши кровати.

— Не обижал Аглаю? — строго.

— Я кстати об Аглае хотел… — гаснет мой голос вместе с тем, как темнеет лицо мамы.

— Что именно хотел?

Выдерживаю паузу, собираясь духом.

— Аглая с нами едет, — подрагивает мой голос. — Я ей… обещал.

Мама внимательно вглядывается мне в глаза.

— Ты же не трогал мою крестницу, правда? — прижимает ладонь к груди.

С надеждой смотрит мне в глаза.

Ну пиздец, поехали!

Чувствую, как кровь бросается в лицо.

— Мам…

— Нет! — заводится она. — Просто скажи — нет, а потом все остальное!

— Я… ничего такого… — отрицательно качаю головой.

— Какого — такого? — злится. — Ты что не можешь мне сказать — я не прикасался?!

Я ненавижу врать! Это просто уебищно роняет моё достоинство!

Но я и сказать не могу. Просто потому что, возможно, Аглая не захочет, чтобы мама знала.

Сглотнув, мама отворачивается.

Я слышу, как она дышит.

— Мам… мне нравится Аглая. Очень.

Стараюсь мягко сдаться я.

— Аглая тебе нравится?! Может кто-то еще?!

— Н-н-нет, — цежу я.

— А Алёна?! Уже не нравится?? — жестко.

— Какая еще Алёна?!

— Тимофеенко.

— Я не знаю такую.

— А она тебя знает. Она от тебя беременна.

— Чо?! — выплевываю зло. — Какая нахер, Алёна?! Ааа… Алёна.

Была Алёна.

Мама в ярости разворачивается.

— Я тебя попросила! — начинает кричать на меня. — Как мама попросила! По-человечески! Не трогать всего лишь одну единственную девочку на свете! Ты что не можешь ширинку закрытой две недели удержать?! — обиженно вздрагивает ее лицо.

— Да при чем тут это-то?!

— Тогда скажи, что не трогал!

Ммм… заставляю себя соврать сейчас. Но что-то не выходит. И я, стиснув челюсти, молчу.

— Возможно, от тебя девочка беременна. О чем ты думаешь?!

— Ну, прикинь, мам, такое бывает! — взрываюсь я. — Я никого не насиловал. Я — предохранялся! Но все равно, мля, иногда бывает! И что ты теперь предлагаешь?! Жениться??

— А ты?! Что ты предлагаешь?

— Я, мам, хороших девочек не трахаю. Извини за грубость! Поэтому, если она и беременна, то пусть идет на аборт. А я заплачу, сколько ей надо.

— Боже мой… — закрывает глаза ладонью. — В ней мой внук! Я должна отправить ее на аборт?!

— Немного здравого смысла, мама, пожалуйста. Я не собираюсь жениться на каждой, кто исхитрится от меня залететь. Не хочет аборт, значит, у меня будет ребёнок. Но не жена! Всё!

— Ты говоришь, как подонок.

— А я такой и есть, ясно?!

— Иди в машину к Соломону, — цедит зло.

— Я хочу дождаться Аглаю!

— Нет. Это я хочу дождаться Аглаю! Уходи!

— Нет. Ты не будешь с ней говорить без меня!

— Помолвка с Сашей разрывается? — прищуривается яростно.

— Нет! — рявкаю я. — Пока — нет.

Вот чо она?! Как я могу разорвать, когда дед в таком состоянии?!

— Тогда… вон отсюда! — дрожит и просаживается ее голос.

Ух!

Меня сносит от ее эмоций.

— Хорошо.

Мама выходит.

Я сам найду Аглаю. А если не найду. Потом приеду за ней.

Обшариваю раздраженно все в поисках ручки и листа. Но Аглая унесла свои тетрадки.

Достаю из печи еще горячий уголь. И, обжигая пальцы, размашисто пишу на белоснежной печи на английском, чтобы прочитала только она: "Я люблю тебя! Никого не слушай. Я приеду и заберу тебя. Ян."

Выхожу следом за мамой.

Не разговаривая, мы ждем ещё минут сорок. От напряжения разрывается в груди. Аглая все не идет.

— Надо ехать, дед ждёт. Может не дождаться, — тихо выдавливает из себя мама.

— Ладно…

Мы идём к реке, мимо дома Петровны.

Жду пока мама отойдёт подальше.

— Аглая! — кричу я.

Выходит Петровна.

— Так ушла она.

— Куда?

— А кто ж её знает. Не сказала. Молча убежала.

Мне хочется проораться.

Ладно. Ок. Я же приеду за ней. Я ей все написал!

Уезжаем.

Эпилог

Эпилог

Вместо того, чтобы бежать к Яну, иду в монастырь, несу сумку с вязаными детскими носочками. Петровна нарукодельничала. Для детдомовских. О внуках мечтает, но Бог ей не дал.

Открыв пакет, с любопытством разглядываю. Улыбаясь, сжимаю жёлтые носочки с глазками в виде утят. Ну до чего славные!

И я такие когда-нибудь своему ребёночка свяжу.

В груди тревожно дергается, напоминая мне о том, что я больше не невинна. А от секса вообще-то иногда случаются дети.

Мы не использовали этот… ну… презерватив, — заставляю себя думать об этом.

Потому что думать об этом очень неловко.

Я могу быть беременна?

— Ой, мамочки… — жалобно смотрю на небо. — Не нужно пока, пожалуйста.

Вспоминаю слова Яна про мою маму — про то, что это влажные фантазии провинциалок залететь от богатого парня с первого раза. Нет у меня ни одной влажной фантазии. Не надо, пожалуйста!

Но спазм в животе от тревоги не проходит.

Страшно…

Ничего уже не исправить! А значит, и думать об этом пока нечего.

Дохожу до деревянных ворот монастыря. Они встроены в каменную арку. На двери в них висит молоточек на верёвке. Стучу им.

Но вместо того, чтобы как обычно запустить меня внутрь, сестра Евдокия выходит ко мне. Не очень ее люблю. Грубая…

— Здравствуйте, можно, я зайду? — улыбаюсь ей дружелюбно.

Хмурится на меня.