– Ничего не получается.
Чайник начинает свистеть, и Мари поворачивается к плите, чтобы снять его.
– Знаешь, тебе не остается ничего другого, кроме как действовать поступательно, – говорит она. – Именно так говорят, когда нужно двигаться шаг за шагом. – Она наливает кипяток в белую кружку, которая стоит передо мной. Я смотрю на нее снизу-вверх.
– «Earl Grey»? – спрашивает она.
– «English Breakfast»? – спрашиваю я в ответ и начинаю смеяться, говоря: – Мне так не хватает тебя. Я понятия не имею, что означает та или иная марка чая.
Она смеется, берет пачку «English Breakfast», открывает ее и вытаскивает чайный пакетик.
– Вот, в следующий раз ты будешь знать, каков на вкус «English Breakfast». – Она кладет его в мою кружку и вручает ее мне. – Заменитель сахара? – предлагает она.
Я отрицательно качаю головой. Полгода назад я перестала употреблять искусственные заменители сахара и чувствую себя точно так же, как раньше, но по-прежнему уверена, что мне это на пользу. – Я не пью чай с заменителями.
Мари закатывает глаза и демонстративно кладет себе в чашку два чайных пакетика.
Я смеюсь, глядя в свою чашку. Я слежу за тем, как чай из пакетика начинает растворяться в воде. Я наблюдаю, как постепенно образуется водоворот. До меня уже доносится его землистый аромат. Обхватив руками горячую кружку, я согреваюсь его теплом. В рассеянности я верчу в руках веревочку.
– Как ты думаешь, можно ли любить одновременно двоих? – спрашиваю я сестру. – Я все время думаю об этом. Мне кажется, я люблю их обоих, по-разному и с одинаковой силой. Возможно ли это? Не разыгрываю ли я себя?
Она задумчиво макает чайный пакетик в чашку.
– Честно говоря, я не уверена, – говорит она. – Но, мне кажется, проблема не в том, кого ты любишь, или и не в том, что ты любишь обоих. Я думаю, дело в том, что ты не понимаешь себя. Ты теперь другая, не та, что была до того, как потеряла Джесса. Все это в корне изменило тебя.
Мари, уставившись в угол, размышляет, а потом неуверенно снова принимается говорить:
– Не думаю, что ты пытаешься разобраться, любишь ли ты Сэма больше, чем Джесса. По-моему, ты пытаешься понять, хочешь ли ты стать той женщиной, которая идет по жизни рядом с Джессом, или же той, которая идет по жизни рядом с Сэмом.
Меня словно кто-то расколол пополам и обнаружил внутри мерзкую раковую опухоль, скрытую глубоко в моем теле. Я ничего не говорю в ответ. Я не поднимаю глаз, наблюдая за тем, как капающие с моего лица слезы падают прямо в кружку. И хотя слезы источают мои глаза и я вижу, как они падают, я представления не имею, что они означают.
Я отрываю глаза от кружки.
– Думаю, что ты, наверное, права, – говорю я.
Мари кивает, а потом смотрит мне в глаза.
– Прости меня, – говорит она. – Для меня важно, чтобы ты знала об этом. Чтобы ты знала, как я сожалею о том, что я наделала.
– О чем ты сожалеешь? Что ты имеешь в виду?
– В тот день, на крыше. В тот день, когда я обнаружила, что ты высматриваешь… – Я как будто вдруг возвращаюсь на сто лет назад: бинокль, крыша, тревожная уверенность в том, что я могу спасти его, просто наблюдая за берегом. – Прости, что я убедила тебя в том, что Джесс мертв, – говорит Мари. – Ты знала, что он не…
Мари далеко не плакса. По ее лицу не догадаешься, что она чувствует. Только голос выдает, как глубоко она раскаивается, проглатывая отдельные слоги.
– Мне не следовало в тот день быть там. На самом деле, я много лет совсем не помогала тебе. И вдруг я оказалась той, которая говорит тебе, что произошло самое худшее. Просто я… Я думала, что он погиб. И думала, что делаю доброе дело, заставив тебя посмотреть правде в лицо. – Она качает головой, словно разочарована в себе. – Но вместо этого я отобрала у тебя надежду. Надежду, отказываться от которой у тебя не было никаких причин. И я… Мне очень жаль. Мне ужасно жаль. Ты не представляешь, как я сожалею, что отняла ее у тебя.
– Нет, – говорю я. – Случилось совсем другое. Я, как безумная, залезла на крышу. Я была совершенно ненормальной, Мари. Было абсурдом думать, что он жив, не говоря уже о том, что я могла спасти его, что могла разглядеть его там, глядя на крохотную точку на берегу. Это было безумие. Любой здравомыслящий человек предположил бы, что он мертв. Я должна была понять, что логично прийти к заключению о том, что он погиб. Ты помогла мне понять это. Благодаря тебе я не сошла с ума.
Оказывается, что я впервые размышляю о том, что посмотреть в глаза правде и сохранить рассудок – не одно и то же, если то и другое зачастую происходит одновременно. Я начинаю понимать, что они, возможно, скорее взаимосвязаны, чем синонимичны.
А потом я осознаю, что если я не виню Мари за то, что она была уверена, что Джесс мертв, если я не считаю ее веру в его гибель признаком того, что она поставила на нем крест, значит, я не должна винить себя за то, что сделала то же самое.
– Прошу тебя, выбрось это из головы, – говорю я ей. – В тот день на крыше… ты спасла меня.
Мари смотрит вниз, в чашку с чаем, а потом кивает:
– Спасибо за то, что ты так сказала.
– Спасибо за то, что ты так поступила. И я рада, что это была ты. Не знаю, стали бы мы с тобой так близки… то есть я думаю, все продолжалось бы как прежде…
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – говорит Мари. – Понимаю.
После того как мы делились опытом, умасливая своих родителей, мы стали нежнее относиться друг к другу, пережив невзгоды. Потеря моего мужа и проблемы, связанные с воспитанием близнецов Мари, сблизили нас.
– Я только рада, что теперь у нас такие отношения, – говорит Мари. – Очень, очень рада.
– Я тоже, – вторю ей я.
Я непроизвольно беру Мари за руку и на секунду задерживаю ее в своей ладони, а потом отпускаю.
Как трудно быть такой честной, такой уязвимой, такой незащищенной. Но я считаю, что от этого становишься свободнее. Я чувствую, что в моих отношениях с сестрой произошла почти неощутимая, но тем не менее реальная перемена. Мы теперь ближе, чем были три минуты назад.
– Я подумывала о том, чтобы снова начать писать, – меняя тему, говорит Мари.
– Да? – переспрашиваю я. – О чем?
Она пожимает плечами:
– В этом я как раз не уверена. Просто мне нужно чем-то заняться, понимаешь? Чем-нибудь, что не связано с моими детьми. Мне нужно вернуться к себе, хотя бы ненадолго. Как бы то ни было, это, возможно, дурацкая идея, поскольку я говорю, что хочу снова начать писать, но не могу понять, о чем. Я не чувствую вдохновения. Просто мне… ну, скучно.
– Ты что-нибудь придумаешь, – говорю я. – А когда придумаешь, все будет замечательно. Просто не пиши таинственную историю об убийстве, когда ты навешиваешь убийства на героиню, которой, ясное дело, как и прежде, наверняка будет твоя сестра, – говорю я, поддразнивая ее.
Она смеется, глядя на меня и качая головой.
– Никому и в голову не приходило, что речь может идти о тебе, – говорит она.
– Ты называла ее Эмили.
– Это распространенное имя, – говорит Мари, притворяясь, что защищается. – Но, да, хорошо. Я теперь достаточно созрела для того, чтобы признать, что, возможно, доля истины в этом есть.
– Спасибо, – великодушно говорю я.
– Просто меня так раздражало, что ты все время хотела быть похожей на меня.
– Что? – говорю я. – Я никогда не хотела быть похожей на тебя. В сущности, я – твоя полная противоположность.
Мари покачивает головой:
– Прости, но это не так. Вспомни, когда я по-настоящему увлеклась группой «TLC»?[16] И вдруг ты начала всем говорить, что тебе нравится песня «Waterfalls»? Или же, когда я потеряла голову из-за Киану Ривза? А ты внезапно повесила его фотографию над своей кроватью?
– Господи, – говорю я, понимая, что она абсолютно права.
– И потом, разумеется, ты взяла и стала встречаться с капитаном команды пловцов. Точно так же, как я.
– Вот это да, – говорю я. – Вот что, если честно, никогда не приходило мне в голову. Но ты совершенно права. Ты с Грэмом, а потом я с Джессом.
Мари улыбается и полушутливым тоном говорит:
– Понимаешь?
– Должно быть, мне действительно хотелось быть такой же, как ты, – говорю я. – Потому что Грэм мне казался таким стремным. А потом я взяла и тоже стала встречаться с капитаном команды пловцов.
Мари, улыбаясь, подносит чашку к губам.
– Значит, в одном мы можем прийти к согласию: тебе всегда хотелось быть похожей на меня.
Я смеюсь.
– Знаешь что? Если быть такой же, как ты, означает всю жизнь прожить с одним мужчиной, тогда я не возражаю.
– У-у-у! – громко вскрикивает она. – Тебя любят двое.
– Ой, заткнись, – говорю я, хватая кухонное полотенце и бросая в нее.
Наше веселье прерывает появление Майка, спускающегося по лестнице вместе с Софи, идущей рядом с ним, и Авой, сидящей у него на бедре.
– Завтрак! – говорит он девочкам, и я вижу, как Мари оживает, открывая холодильник, готовая к новому дню.
Я знаю, когда мне пора извиниться и уйти.
– Я рядом, если тебе сегодня что-нибудь понадобится, – говорит Мари, пока я собираю свои вещи. – Серьезно, просто позвони. Или заезжай. Я всегда рада тебе.
– Хорошо, – говорю я. – Спасибо.
Обняв меня, она берет на руки Софи. А я направляюсь к двери.
Когда я возвращаюсь к родителям, звонит телефон. Я не знаю, кому бы хотелось связаться со мной, но решительно не ожидала сообщения от Франсины.