– Во-первых, ты преувеличиваешь. Во-вторых, ты и сам хорош: у нас все пошло под откос не только по моей вине.
– «У нас»? Разве «мы» когда-нибудь существовали как единое целое, а не только делили друг с другом украденные вечера? Разве нам когда-нибудь было достаточно того, чем приходилось довольствоваться?
– Как этого могло быть достаточно? Мы с самого начала решили, что у нас кратковременная связь. И все.
– Тогда чего ты ищешь? Кто сделает тебя счастливой? Эдуардо?
– Дело не в Эдуардо, и даже не в тебе, и не в нас. Дело во мне. Я никого не ищу.
– Если так, то зачем же ты его поцеловала?
– Не знаю. Он был рядом, и мне показалось, что так было бы проще – сойтись с кем-то, кто меня понимает и у кого все не так запутанно. Он собирался на войну, он хотел меня, для него это было важно. Поэтому я его поцеловала. А еще я злилась на тебя. За то, что ты соврал мне. И за то, что все у нас так тяжело. На секунду мне захотелось чего-то легкого.
– Легкого? Ты говоришь мне о легкости? Ради тебя я поставил под удар свою репутацию и готов дальше ее разрушать. А тебе нужна легкость?
– Ты женишься. Наш с тобой роман – для тебя всего лишь возможность насладиться напоследок свободой, – произношу я в первую очередь для того, чтобы эти слова получше отпечатались в моем собственном мозгу.
– Почему наши отношения не могут стать чем-то большим, если я тебя люблю?
На секунду все вокруг останавливается.
Потом Ник делает глубокий вдох:
– Я люблю тебя, и это сводит меня с ума. Поэтому, если ты хочешь большего, скажи.
Мы очень долго и осторожно танцевали вокруг слова «любовь», как возле красной черты, которую нельзя пересекать. Убеждать себя в том, что у нас только секс, было проще. А теперь вот, приехали. В детстве я считала это слово каким-то волшебным; видимо, я заблуждалась.
Любовница или жена – сейчас это как будто не важно. Ни в том, ни в другом случае он не будет видеть во мне человека, равного себе. Он хочет, чтобы я отказалась от единственной цели в жизни. Рядом с такой женщиной, как я, ему не построить ту карьеру, которую он планирует.
– С самого начала я была с тобой честна, – отвечаю я дрожащим голосом. – Я не мечтаю о тихой семейной жизни. Из меня не получится идеальная жена политика – устроительница званых обедов. Я не такая и не хочу такой быть. Даже когда я жила на Кубе и только-только начала выходить в свет, подобное будущее уже не казалось мне привлекательным. Теперь, после всех произошедших перемен, оно тем более не для меня.
– Ну и хорошо. Я ничего от тебя не потребую. Просто будь собой. И будь моей.
– Не надо, – говорю я, сглотнув, и сердце разрывается, хотя я поступаю так, как лучше для него. Поступаю правильно. – Возвращайся в Вашингтон.
Ник молчит. Его взгляд словно бы ищет чего-то, за что еще можно зацепиться, чтобы меня переубедить.
– Значит, все? – спрашивает он наконец.
Я киваю.
Внутри меня столько невысказанного и столько чувств, теснящих друг друга, но в конечном счете побеждает желание убежать. Впервые в жизни я веду себя как трусиха.
Влюбилась я тоже впервые в жизни.
Но мы расстаемся окончательно и бесповоротно.
Глава 21
Глава 21
Я сижу в гостиной с книжкой, когда в комнату входит Изабелла. Та дробь, которую выстукивают ее каблучки по мраморному полу, свидетельствует только об одном: моя сестра не находит себе места от беспокойства.
– Как ты могла? – бросает она мне вместо приветствия.
Я отрываюсь от книги (после того, как мы с Ником прекратили встречаться, чтение стало моим прибежищем).
– Что я опять сделала не так?
С сестрами никогда не знаешь, чем ты им не угодила: взяла поносить платье и не вернула, испортила сандалии или украла парня – вариантов несчетное количество. Изабелла в последнее время стала особенно нервной. Я думала, ожидание того дня, когда она станет миссис Томас Тинсли, наполнит ее блаженством, но чем ближе свадьба, тем раздражительнее она становится.
– Я только что говорила по телефону с Томасом.
– Ну и? – спрашиваю я.
Изабелла иногда любит нагнетать страсти.
– На днях Диана Стэнхоуп видела, как ты входила в дом, который купил Ник Престон. – Мои пальцы крепко сжимают книгу. Сестра продолжает: – Об этом все говорят. Томас уже не уверен, что хочет связать себя с нашей семьей.
Последние слова звучат как сдавленное рыдание. Слыша панику в голосе Изабеллы, я ощущаю болезненную жалость. От нас всегда ожидали удачного замужества, и теперь, когда положение нашей семьи пошатнулось, достижение этой цели требует серьезных усилий.
– Я не знала, что Томас так интересуется моей личной жизнью, – говорю я осторожно.
Эдуардо меня предупреждал. И Изабелла тоже.
– Лиана Рейнолдс видела, как вы обнимались на пляже под пальмой.
– Мы не обнимались.
– Но ты его любовница. Все то, что о вас двоих говорят, правда, ведь так? Тот бриллиантовый браслет от него. А еще он купил дом на берегу, чтобы вы могли… встречаться и заниматься сексом!
Не будь ситуация так печальна, я бы рассмеялась оттого, с каким возмущением моя сестра произнесла слово «секс». Но сейчас мне не до смеха. Тем более что на пороге гостиной стоит мама.
– Изабелла, оставь нас, – говорит она ледяным тоном, пронзая меня взглядом.
Когда отец выходит из себя, случается нечто вроде взрыва. Когда из себя выходит мать, наступает ледниковый период. Изабелла бледнеет, поняв, что нарушила главное сестринское правило: никогда не трясти грязным бельем перед родителями.
– Беатрис, – шепчет она, и в ее умоляющем взгляде я читаю: «Извини».
Я не отвечаю.
Что сделано, того уже не переделаешь.
Изабелла уходит, и мы с матерью остаемся в комнате вдвоем, в положении боксеров на ринге. Мы похожи почти как две капли воды и одеваемся в одном стиле. Возраст – единственное явное различие между нами, да и то не очень резкое. Для своих лет мама выглядит прекрасно: даже время как будто бы подчиняется ее воле.
– Больше ты его не увидишь.
Я молчу.
– Как ты могла так поступить, Беатрис? С сестрами, с отцом, со мной? После всего, что мы пережили! После всего, что ты заставила нас пережить! Я всегда считала тебя безрассудной, но не глупой! Он помолвлен. Его невеста происходит из богатой влиятельной семьи. Как и он сам. Он сенатор. Не знаю, чего ты ждала… В итоге ты только все разрушила.
– Ты хочешь сказать, я разрушила себя?
Спорить с моей матерью – удовольствие ниже среднего. Я никогда не чувствую себя победительницей, сколько бы очков ни заработала. Мы, наверное, уживались бы гораздо проще, если бы наши темпераменты не были такими разными. Или, наоборот, такими похожими. Не знаю.
– Чего ты от меня хочешь? Чтобы я вышла замуж? Имела большой дом? Родила ребенка? Я должна стать, как Элиза? Или как Изабелла? Объясни, какой ты хочешь меня видеть.
– Я хочу, чтобы ты добилась успеха. Чтобы вышла замуж удачнее, чем твои сестры. Чтобы делала то, чего от тебя ждут.
– А если я не хочу выходить замуж ради положения в обществе? Если хочу быть счастливой? Что тогда? Что, если я хочу сама зарабатывать себе на жизнь, а не зависеть от мужчины?
– Счастье! – Мама фыркает, хоть это и не подобает леди. – Какой тебе от него будет прок, Беатрис? Думаешь, оно даст тебе красивые платья и драгоценности, которые ты носила всю жизнь? Или роскошный особняк? Или оно защитит твою семью, когда в ваш дом постучат те, кто привык входить без спроса? Не говори мне о твоем счастье!
«Упрямая, своенравная, безрассудная» – все это я уже слышала, и все это правда. Но я действительно не могу принять того, что говорит моя мать, не могу удовольствоваться тем местом в жизни, которое она мне прочит.
– Разве счастья самого по себе не достаточно?
– Ты всегда была эгоисткой, – бросает мне мать, и ее глаза темнеют. У меня возникает такое ощущение, будто меня хлестнули по коже. Господи, помоги. Я за милю чую, что сейчас начнется. – Отец не должен был тебе потакать.
Для родителей, как принято считать, все их дети равны. Но они тоже люди, и никакие человеческие слабости им не чужды. Любимицей отца всегда была я: молчаливое взаимопонимание, существовавшее между нами, позволяло мне испытывать границы его терпения так, как не дозволялось больше никому. У мамы тоже был любимый ребенок.
В атмосфере нашей семьи уже давно ощущается приближающаяся гроза. В наэлектризованном воздухе мы танцуем вокруг того, о чем нам слишком тяжело говорить…
– Алехандро мог бы быть жив… – я догадываюсь, какими будут следующие слова, но не могу защитить себя от этого удара и от боли, которую он мне причинит, – если бы не ты, – договаривает мама.
Есть нечто особенное в отношениях между сыновьями и матерями. Особенно кубинскими.
– Это ты набила ему голову всякими идеями!
– Идеи у него были свои, – защищаюсь я.
Он ими гордился, он не боялся умереть за свои мечты и убеждения. Я их разделяла и не отрицаю своей ответственности, но это несправедливо – забывать о том, что мой брат мыслил самостоятельно и имел собственные желания.
– Ты его подтолкнула, ты никогда не оставляла его в покое. С самого детства он из-за тебя постоянно во что-нибудь ввязывался, и вот чем все это закончилось.