– Использовали? – повторила Соня на изумленном выдохе. Она вцепилась в повод и натянула его так, что Эсме пришлось задрать голову. – Фрейя была моей подругой, – голос ее набирал силу, – она могла иметь все, чего бы только ни пожелала. Взамен мы ждали от нее лишь уважения, не такая уж большая цена за то, чтобы вернуть утерянную репутацию. Но я ошиблась в ней. Мы все ошиблись, но от этого я не перестала любить ее. Спокойно! – вдруг крикнула Соня, но Эсмеральда, вместо того чтобы послушаться, прижала уши и принялась топтаться на месте.

Соня издала два громких окрика, прижав колени к бокам Эсмеральды. Та яростно завертела головой, хвост заметался из стороны в сторону, глаза лихорадочно заблестели.

– Оставь в покое лошадь, она ни в чем не виновата!

Соня не отвечала. Охваченная внутренним напряжением, она теперь вела борьбу с Эсме, которая не знала, как ей реагировать на команды наездницы. Она напрягла все тело и, изогнувшись в странную боковую стойку, принялась подпрыгивать, словно в ее боку торчало копье, которое она хотела сбросить. Странно, но даже в этих чудаковатых, неслаженных движениях мне виделась грация и красота.

Бедняжка Эсме все больше поддавалась смятению, казалось, что она совершенно потеряла ориентиры площадки, и то скакала боком, то вдруг успокаивалась, принимая привычную стойку, но через секунду ее тело вновь пронзала внутренняя тревога, и она принималась крутиться на месте.

– Отойди! – закричала Соня, когда я оказалась в опасной близости.

Я не послушалась. Эсме попятилась, припадая на задние ноги, словно готовясь вот-вот упасть. Соне удалось удержаться в седле: подавшись вперед, она прижалась к напряженной шее.

– Ты не понимаешь, что делаешь, – крикнула Соня. – Отойди сейчас же! – Оглаживающим движением она старалась успокоить Эсме, но та лишь испуганно скалила зубы.

Огромное зеркало отражало странную картину: прекрасную всадницу на взбешенной лошади и мою настойчивую фигуру, не отступившую ни на шаг. Все произошло слишком быстро, чтобы я могла отреагировать, и в то же время достаточно медленно, чтобы этот момент отпечатался в моей памяти в мельчайших подробностях. Эсме, до предела чуткая и раздраженная, окончательно перестала реагировать на приказы, и в этой молчаливой борьбе мышц человека и животного она могла победить лишь одним способом. Напряжение, которое она успела накопить, требовало выхода: по всему ее телу бежали волны, готовые стряхнуть наездника.

За несколько секунд до падения Соня подпрыгнула, ее бедра оторвались от седла и зависли в воздухе. В то же самое мгновение Эсме, ощутив вкус победы, изменила положение, и Соня приземлилась не в седло, а на его край, отчего равновесие, которое она с таким усилием старалась удержать, было окончательно нарушено. Перевесившись на одну сторону, Соня сделала последнюю попытку удержаться и ухватилась за шею Эсме, но беспомощно заскользила руками: вспотевшая шерсть и резкие движения не позволили Соне остаться в этом положении. Потеряв опору, Соня упала на землю на левое бедро, а потом по инерции сделала оборот вокруг себя и осталась лежать, все еще не выпуская поводья из рук. Я не услышала ни звука удара, ни вскрика, однако эта безмолвная борьба показалась мне оглушительной.

В то же мгновение я почувствовала за спиной чье-то присутствие. Я обернулась и увидела за оградой арены седовласого мужчину. Он стоял, заложив руки в карманы, и молча наблюдал за тем, как Соня пытается подняться после падения. Скорее чутьем, нежели сознанием, я поняла, что человеком, не сводившим с нас глаз, был отец Сони и Лео – Генри Мэтьюз.

Глава 13

Глава 13

Первым моим побуждением было броситься к Соне и помочь ей подняться, я не могла не понимать, что причиной ее падения была только я. Я не только не следовала базовой технике безопасности, но почти сознательно спровоцировала Соню, чтобы увидеть, как она буквально низвергается со своего пьедестала, теряет спесь и годами отполированный лоск, принявший форму второй кожи, но у меня было оправдание – мне нужны были настоящие эмоции, ради Фрейи я должна была узнать, из чего состоит Соня, на что она способна.

Я сделала шаг вперед, намереваясь помочь Соне подняться, но она выбросила вверх руку в перепачканной перчатке, давая понять, что не нуждается в помощи. «Вот откуда у нее этот странный жест», – подумала я и остановилась. Надо отдать Соне должное: она умела вставать с таким же достоинством, как и держаться в седле. Оказавшись на ногах, она отряхнулась, а затем принялась оглаживать дрожащую Эсмеральду, которая окончательно успокоилась, только сбросив наездницу. Генри Мэтьюз, напротив, не двинулся с места – сложив руки на груди, он оценивающе наблюдал за дочерью, и я задалась вопросом, почему он не посчитал нужным несколькими минутами раньше хоть как-то обозначить свое присутствие и теперь даже не пытался помочь.

Я заметила, что Соня хромает, по-видимому, она повредила ногу и, несмотря на ее отказ, я все же подставила плечо, на которое она оперлась. Теперь уже и Генри Мэтьюз приблизился к нам и, взяв Эсме под уздцы, молча оглядел Соню. Убедившись, что она более-менее в порядке, повернулся ко мне.

– Она должна думать, что работает, только чтобы остаться в живых. Только так можно заставить другого исполнять команды.

Я нахмурилась, осознав, что Генри Мэтьюз все это время был свидетелем нашего разговора, и помедлила с ответом, в то же время без стеснения разглядывая его. Мне показалось, что это был человек, перед которым не стоило играть никакую роль.

– Не знаю, кого конкретно вы имеете в виду. Но вижу, что власть для вас не пустой звук, – отрезала я, не желая вступать в дискуссию сейчас, когда Соне требовалась моя поддержка.

– Не нужно помогать, – жестко, почти безапелляционно произнес он, не глядя на меня. – Это не первое ее падение и далеко не последнее. – Он обратился к дочери: – Ты проверила лошадь, прежде чем уходить с арены?

– Да, папа, – тихо отозвалась Соня незнакомым мне голосом и сняла руку с моего плеча. – Я в порядке, нога не сильно повреждена, – эти слова уже предназначались мне.

Я послушно отпустила Соню и бросила неодобрительный взгляд на Генри Мэтьюза, отмечая, что это был зрелый и статный мужчина, от которого исходили сила и могущество. Светлые глаза смотрели прямо и не казались ни оценивающими, ни любопытными, это были глаза человека, повидавшего так много, что ничто, казалось, уже не способно было удивить или расстроить их обладателя.

– Прости, кажется, это моя вина, – с чувством проговорила я Соне, пока мы шли в сторону конюшен.

– Не выдумывай. – Она беспечно махнула рукой, чуть припадая на левую ногу. – В конце концов, если не готов поцеловать землю, нечего лезть на небеса.

– Он всегда такой? – спросила я, когда мы вошли в помещение. Я обернулась и увидела, как отец Сони, присев на корточки, осматривал Эсмеральду, казалось, позабыв о нашем существовании.

– Нет, обычно он столько не болтает, – попыталась пошутить Соня. – Ты побудешь еще? – спросила она, присев на невысокую лавку у стены. Я кивнула и бросила взгляд в сторону прохода, по обеим сторонам от которого располагались стойла. В воздухе витал приятный аромат сухого сена и воска. – Мне не хочется, чтобы у тебя осталось неприятное впечатление от визита. – Она облокотилась на стену и, пошевелив ногой, вскрикнула. – Я не затем позвала тебя сюда. Мне хотелось, чтобы мы поболтали, но почему-то у нас все никак не складывается. Черт, щиколотка, – пробормотала она. – Кажется, все же растянула. – Она поморщилась. – Потяни. – Она выставила ногу, чтобы я стянула с нее высокий сапог.

– Хочешь, я посмотрю?

– Сейчас придет папа и посмотрит.

– Хорошо, как скажешь.

– Я же не дура.

– Прости?

– Наш разговор про Фрейю. Я же понимаю, что она много для тебя значит и ты хочешь найти виновного. – Она потерла ступню. – Я не могу судить тебя, на твоем месте я бы душу вытрясла из каждого, кто встретился бы мне на пути, но все же я хочу облегчить твою задачу. Поверь, что никто из моей семьи не замешан в этом: ни я, ни брат, ни родители.

– Мне не хочется подозревать ни вас, ни кого бы то ни было.

– Просто Фрейя была жутко невезучей, – произнесла Соня, вытянув ногу вдоль лавки. – Не знаю другого человека, которому не везло бы так, как ей: судьба послала ей то, о чем она мечтала, работу, о которой она грезила, но, словно в насмешку, приплюсовала препятствие – искушение, которое невозможно побороть и которое вышвырнуло ее на обочину жизни. Потом она вышла замуж за прекрасного человека, который готов был выполнить каждый ее каприз и требовал всего лишь уважать его интересы и проявлять уважение к членам семьи. Но она умудрилась разрушить то ценное, что могла бы приумножить. Я понимаю, что на этом острове от одиночества у людей порой сносит крышу, но, бог мой, Эмма, мы же должны стараться! Мы должны делать вид, что нам интересно, понимаешь? А иначе какой во всем этом смысл?

Снаружи прогремел гром, и я вздрогнула, бросив опасливый взгляд в сторону прохода, заметив, что небо заволокли тяжелые грозовые тучи. Воздух в одно мгновение сгустился и отяжелел, снаружи потемнело, а свет, разлитый внутри помещения, напротив, стал ярче.

– Гром – еще не обещание грозы, – услышали мы мужской голос, и в проеме появился Генри Мэтьюз, он вел за собой Эсмеральду. Заметив Соню, лежащую на лавке, он оценил обстановку: стянутый сапог, на лице дочери – досада, повисшее в воздухе напряжение, сероватая мгла, подступающая снаружи, яркий блик светильника на стене. Вокруг него кружит пара мотыльков, для них свет – не препятствие. Они не знают, что о свет можно удариться.