И тут она слышит крик. Из дома выбежали мужчина и девочка, они раздеты, на них нет защитных плащей, они бегут к ней, оступаясь, поскальзываясь, мужчина оборачивается и подталкивает дочь обратно в дом, но та сопротивляется, и мужчина бросает эти попытки. Время ускоряется, и вот они уже по ту сторону, и между ними и женщиной – громадная расщелина. Мужчина кричит, слова заглушает грохот стихии, он тянет руки в бесполезной попытке дотянуться до жены, между ними слишком большое расстояние, и он не решается прыгать, боясь провалиться в разлом, в смертельную пучину. Он пытается разглядеть, что происходит внизу, но темнота слишком плотная, и он видит лишь то, что освещает пара подвесных фонарей. Этого света недостаточно, к тому же он мигает, когда порывами ветра фонари вертит то в одну, то в другую сторону. А тем временем уступ теряет значительные куски породы, которые, размягчившись, с легкостью расслаиваются и вертикально сползают вниз. Отломанный кусок земляного торта, опадающий под собственным весом. Вода пенится, отмывая все новые и новые куски, и, подъев основание, готова проглотить и то, что ползет сверху, – сначала остатки каменного ограждения, потом куски почвы с почерневшим дерном, складной садовый стульчик. Один за другим пропадают в темноте привычные предметы, еще немного, и невидимая рука как покрывало потянет на себя брезент, таща за ним нежные нарциссы, безжалостно сминая их в хаотичный ком из грязи, стеблей и лепестков.
Женщина истошно кричит и хватается за край брезента, но не выдерживает противостояния и отпускает руку. Она видит, как сверкающая молния освещает пустоту там, где еще вчера цвели прекрасные цветы, и в беспомощности оглядывается. Кажется, только теперь она окончательно понимает, что земля вокруг нее критически уменьшилась, пространство сократилось, теперь плато стало еще ниже, как подтаявшее мороженое, оно неравномерно оседает, готовое вот-вот повалиться набок. Мужчина бежит вдоль крыльца, хватает инструмент, прислоненный к стене. Это грабли, такие длинные, когда работаешь с ними в саду, но теперь недопустимо короткие, бесполезные. Он с досадой отбрасывает их прочь и в ужасе и бессилии хватается за голову измазанными в грязи руками. Девочка застыла на краю пропасти, глаза ее полны ужаса, рот открыт в немом крике. Но ее мать слышит этот крик, и он проникает ей в самое сердце, заставляя на секунду остановиться и сделать последнее усилие, чтобы удержаться – или хотя бы поверить, что ей удастся спастись.
Женщина оглядывается, находит середину своего оплота и становится на четвереньки, чтобы не упасть, не соскользнуть вслед за громадными, один за другим откалывающимися кусками. Желтый плащ ярким пятном пылает среди всеобщего мрака, хаоса и водных потоков. Она держится изо всех сил за остатки земли, которая всегда была к ней так ласкова, хранила тепло даже в самые холодные месяцы, а теперь пытается столкнуть ее, освободиться, причинить вред. Руки женщины скользят, когда она вгрызается пальцами в почву, качаясь, словно на лодке, попавшей в шторм. Она снова слышит крики. Находит силы махнуть дочери, чтобы та отошла подальше, чтобы не упала, чтобы забрала отца и спряталась в доме. Чтобы не увидела.
Мужчина слушается и делает шаг назад, дочка же вырывает свою руку из его и в отчаянии готова прыгнуть. Она верит, что ей под силу преодолеть это невероятное расстояние, как любой ребенок, она верит в свое всемогущество. «Назад, назад!» Женщина кричит, а вокруг лишь грохот, с обрыва катятся комья глины, камней, земля взбунтовалась, теперь она жива, свободна, она обезумела.
На мгновение все застывает, во всем – очевидность неотвратимости, ничего уже нельзя изменить. Земля под ногами вздыхает в подтверждение, приподнявшись и качнувшись, лопается изнутри и распадается. Бурлящий поток подхватывает фрагменты и, провернув, сталкивает между собой с такой силой, что они превращаются в месиво. Желтое пятно мелькает в этом пенистом черном водовороте, но это уже не похоже на человека, скорее на пластиковый пакет, брошенный в бурлящую реку, или на сердцевину нарцисса, втоптанного в грязь. Всего пару секунд оно еще виднеется, но тоже гаснет, безжалостно поглощенное тьмой.
И когда наступило утро, оно принесло с собой много горя. А еще техники и людей, пришедших на подмогу. И все эти люди, бродя по берегу, оглядывали покосившийся дом, и берег, и рыхлый обрыв, и комья грязи, и дыру вместо двора. Эти люди нашли тело. И желтый плащ. И даже складной стульчик. А спустя час, на месте, где когда-то возвышалось плато с нарциссами, а теперь зияла отгрызенная от скалы пустота, они нашли кости. Большие и белые. Частой решеткой громадных ребер они торчали из песка, словно каменные пальцы, указывающие на что-то, никем доселе на этой земле не виданное. Так люди нашли великана.
Глава 21
Глава 21
Это Джош. Последовал за мной в темноту.
Он выходит из машины и обнимает за плечи, пытаясь прощупать температуру, думает, что я замерзла, трогает лоб шероховатым движением пальцев. Я не могу ответить, хочу, чтобы он сам понял, куда я держу путь. И он догадался, считал в моих глазах. Понял, что дорога мне нужна, только чтобы она поскорее закончилась. Я сажусь в машину, ведомая его рукой, он везет меня туда, где есть ответы. Никакое ожидание не может длиться так долго, как жизнь.
Джош смотрит недоверчиво. Он считает иначе. Он требует поставить точку.
Движение автомобиля непрерывно, кажется, дорога не кончится, но и он, и дорога в конце концов честны. Мы на месте.
Море внизу. Идем туда, Джош, если хочешь узнать то, что знаю я.
Ступени настороженно принимают наши шаги, шум моря сливается с ними, и каменные уступы выдерживают нашу поступь. Пляж развертывается, словно в детских раскладных книжках. Край моря, замерзший песок, окостенелые деревья нависли над скалами, лунный свет бликует, волны накатывают на луну, мерцание. Сущность пляжа открывается. Вода, должно быть, ледяная. Если войти, через восемь минут будешь мертв. Восемь минут разделяет меня и отсутствие меня. Волны набрасываются на берег и дробятся.
Мне нужен ты, Джош, и твоя молчаливая робость, она придает сил. Ты принимаешь меня и думаешь, что это страх, но это нечто большее. Если я смогу, ты узнаешь, что это за чувство. Возможно, ты никогда не испытывал его прежде.
Дай мне руку. Какие сильные пальцы. Как хочется плакать, но я не стану ронять слезы, на этом берегу слишком много воды. Пойдем со мной к домику. Нет, мы не замерзнем, ведь со мной ты. Кажется, домик узнает меня. Дверь отворяется. Шаг в темноту. Нельзя вспугивать ночь и впутывать сюда свет, садись на этот промозглый, как сумерки, диван. Я сидела здесь однажды и смотрела
Наверняка ты тоже искал сестру для того, чтобы понять что-то важное. Это любовь, разумеется. Что же еще. Ты был рад видеть меня, потому что ты знал, что я разделю это чувство к Фрейе, к твоей сестре, моей подруге. Ты снова прав. Как я могла сказать ей правду? Что, оставшись, я просто прекратила бы ее любить. Нельзя оставаться, если хочешь продолжать любить кого-то, Джош. Нужно успеть увезти любовь с собой, прежде чем ее примут за должное, прежде чем перестанут замечать. Прежде чем она умрет. Мне удалось. Я все же успела.
Я не отсутствовала десять лет, вовсе нет. Я хранила любовь все эти годы, и теперь я вернулась и привезла ее с собой.
Консервация по Колхасу. Вот так.
Позволь мне прижаться к тебе и смотреть в окно.
Как хорошо, что до рассвета еще есть время, мы все успеем.
Нужно только открыть в себе смелость. Нет, не увидеть, но представить ее настоящую. Фрейю.
Давай я сделаю чай, нам понадобятся силы и дополнительное тепло. Мы станем держать чашки обеими руками и представлять, что это магический отвар, который воспроизведет вереницу позабытых образов. Это моя ответственность. Я сделаю все сама. И чай, и воскрешение. Ты просто будь рядом, не вспугивай ночь, мне нужно сосредоточиться. Во мне должно народиться нечто, прежде чем оно выйдет словами. Мы здесь, чтобы довериться.
Слушай мой голос и не пропускай ни одного слова. Если это возвращение, то мне нужно кое-что понять. Еще не откровение, но что-то ощутимое, ты не представляешь, до чего причудлива правда. Мы искали Фрейю, и да, я тоже попала в ловушку, я искала ФРЕЙЮ, когда должна была искать
Дилан любил ее волосы. Я думаю, он полюбил Фрейю в их ореоле, как иногда любишь рамку больше, чем фотографию. Наверное, его огрубевшие пальцы стремились к ласке, истерзанные струнами, они тоже нуждались в нежности. Нет, стоп, я снова утешаю себя, как тогда… Я должна остановиться. Нельзя находить оправдания прекраснейшему из чувств. Нужно продолжать быть открытой тому, что боялась услышать. Дилан был без ума от Фрейи, так будет честнее. А мне лишь нужен был мосток, переброшенный от моего отчаяния до потери его. Я не хотела верить, что кто-то может полюбить так, как любил ее он. Как она любила его. Я верила, что сердце можно занять, если займешь его комнату. Я ушла из его комнаты, оставив портрет на стене, но в его сердце я не смогла ничего оставить. Я не прижилась. И он никогда не говорил иначе.