Как она решилась срезать то, что принадлежало ему?

Ночь еще темна, но скоро желтые лучи заявят о себе, и я не смогу произносить те слова, что рвутся наружу. Я должна торопиться, если хочу закончить рассказ до рассвета. Я хочу принять день другим человеком, для меня это тоже перерождение. Иногда спасти гусениц важнее, чем бабочек, ведь они несут в себе зародыш красоты, без них она не явится миру.

Дощатые полы подсвистывают, предрассветный ветер разбушевался, играет на струнах души, выводит меня на признание. Обычно в такие моменты раздаются шаги, распахивается дверь, и входит тот, кого не ждал. Но если я буду смотреть на дверь, она не распахнется, я заперла ее, чтобы ветер не сорвал с петель. Я боюсь найти твою сестру. В моей душе разлит страх, и я не знаю, как унять его.

Ты знал, что женщина должна прилагать усилия, чтобы оставаться собой? Не удивляйся. Мы всегда знаем, кем мы на самом деле являемся, но об этом не знают те, кто вокруг нас: ни общество, ни мужчины, что с нами рядом, ни даже матери. Но только женщина знает, что она. Мы оберегаем это знание, делаем все, чтобы никто не догадался о нем. Это опасное знание, давать его в руки посторонним нельзя. Нужно поддерживать убежденность других в том, что они хорошо тебя изучили, делать все то, к чему они привыкли. Знаешь, что трудно, Джош? Трудно не проступить. Не проявиться. Хранить себя, не вызывая подозрений.

В центре нашего острова есть озеро. Зимой оно покрывается льдом, в очень холодные зимы на него можно наступить. Те люди, что вступают на него, уверены, что они в безопасности. Они смотрят на часы и приходят к выводу: сейчас январь, самый холодный месяц на острове, можно бурить отверстия и рыбачить – мужчины всегда считают, что они хитрее. А потом приходит весна. И лед оттаивает. Весна сильнее зимы, это сила, которой невозможно противостоять. И тогда появляются проталины. Эти светло-голубые лужицы, в которых даже нет воды, эти узоры, родимые пятна льда, они проступают, потому что пришло их время. Больше никто не посмеет ступить на лед, потому что теперь это опасно. Все поменялось. Постоянное проступило через временное. Озеро больше не может сдерживаться.

Женщине сложно долго скрывать самое себя. Рано или поздно оно проступит на поверхность, и тогда все станет настоящим.

Фрейя тоже проступила.

Ей надоело прятаться.

Знаешь, я боюсь найти Фрейю, потому что теперь она настоящая. Я знаю, она совершила переход, вернулась в изначальную точку, от которой ее отвернули препятствия. Люди, которые думали, что победили, заставив ее позабыть себя. Но она справилась. Фрейя справилась. Теперь мне нужна дерзость, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Дай мне возможность воссоздать ее прежний облик, чтобы я узнала, когда она явится.

Позволь мне задать тебе вопрос, Джош: может ли человек остаться прежним, пройдя через то, что отдаляет его от самого себя? Если ты сумеешь вознестись и посмотреть сверху, то ответ проявится как проталина. Никто не может остаться прежним, когда обстоятельства меняются. Фрейя согнулась, почти сломалась. Но она не сдалась.

Фрейя мечтала дать своим детям красивые имена, петь им колыбельные. Она любила детей, хотела учить их, слышать их смех, наполняться их светом. Любовь к детям родилась в ней раньше знания, что их у нее не будет. Разве одного этого не достаточно, чтобы сломаться?

Все тайны женщины связаны с утробой. Сначала ты живешь внутри матери и считаешь ее убежищем, бухнешь, словно почка на ветке, набираясь сил и направляя их в рост. Пока в конечном итоге не взойдешь маленьким ярким цветком. Фрейя доверяла Мюриэл, как дочь доверяет матери. Но Мюриэл была слишком требовательна. Она была взбалмошна и в то же время преклонялась перед творчеством. Мюриэл мечтала о поэтической славе дочери, и ей было наплевать на то, что Фрейя равнодушна к поэзии, что она терзалась необходимостью раз за разом сочинять стихотворения на заданные темы, как того постоянно требовала ее мать. Стихотворения, которые ничего не говорили о ней самой, но обязаны были появляться с неотступной регулярностью. Мюриэл не составило труда заглушить желания дочери и ее истинный голос. Стоило немного надавить, и он замолчал навсегда. В вашем доме мог звучать голос лишь одной женщины. Голос вашей матери.

Фрейя приняла это. Тогда она еще была послушной девочкой. Но в ней теплилась надежда, что справедливость сможет проступить через слепоту, что люди различат фальшь. Беда в том, что, распознав ее, они не пошли дальше, не захотели выяснить, откуда в чистом источнике появилась ядовитая струя. Фрейе не нужны были аплодисменты, она заранее знала, что в тот вечер она найдет не славу, но презрение. Но это и была цель, ведь это презрение было адресовано Мюриэл. Фрейя принесла себя на алтарь, прилюдно унизив, только чтобы доказать матери, что под бетонным прессом никогда не взойдет ни один росток. Теперь они были квиты. Жизнь продолжалась. Уже без поэзии, но с первым разочарованием сердца.

Я встретила Дилана, а Дилан встретил Фрейю. Именно так, а не иначе. Дилан был нашим черным магнитом. Он сильнее обычного серого, если ты не знал. Все, чего он касается, уже не способно функционировать как прежде. В какой-то момент я верила, что мы сумеем сосуществовать втроем. Но оказалось, что это как смотреться в два зеркала одновременно – от одного все же придется отвернуться. Я пыталась удерживать этот хрупкий баланс, но сломалась, а потом отползла в сторону, чтобы меня не забросало осколками. Они же были вечны. Они простирались. Довлели. Ничто не могло выстоять перед силой их чувств – даже они сами. Фрейя стала сильнее рядом с Диланом, а он стал сильнее рядом с ней.

Но Фрейя страдала. Ей казалось, что она украла мою судьбу. В тот момент я тоже так думала. Мне казалось, что моя любовь осталась гнить во мне, ведь она была моей, я не могла просто выбросить ее за ненадобностью. В то время я не знала, что любовь не теряет волшебных свойств, даже когда случается с кем-то другим.

А потом школа. Окружив себя детьми, Фрейя познала новое счастье. Школьники боготворили ее, ведь она знала их язык. Но, увидев, что она все же сумела собрать себя по кусочкам после смерти Дилана, судьба решила проверить, не разучилась ли она любить. У Тревора было неоспоримое достоинство – он был молод. То, что любая другая приняла бы за сигнал стоп, Фрейя посчитала надеждой. История с Тревором – это попытка пробудить свое тело, услышать его биение, возродить его природные инстинкты. Тревор стал для нее шансом и в то же время подтверждением того, во что она боялась поверить: она не станет матерью. Ее желание перевесило страх осуждения. Она не сумела предугадать, чем эта связь обернется для нее, что один неверно положенный кирпич может разрушить весь дом.

Как она справилась? Как подняла голову и научилась доверять людям или хотя бы притворяться, что доверяет? Она не хотела уходить из школы, но обстоятельства восстали против нее, и она вынуждена была сделать шаг назад, а потом в сторону. В какой момент в ее жизни появилась Соня? Или она была в ней всегда? Так змея в укрытии подкарауливает жертву, чтобы в нужное время совершить смертоносный бросок.

У Сони был план: вечно сиять на пьедестале семьи – многогранный алмаз, сокровище, ничего не могло бросить тень на эту девочку, ни в школе, ни тем более после нее. Гольф, лошадиные выездки, победы в соревнованиях, идеальная внешность, само совершенство. Но на безупречной поверхности этого алмаза появилась червоточинка – любовь к собственному брату. Наверное, поначалу из любопытства, потом ради плотского удовольствия, потом наперекор, а потом по-настоящему.

Генри и Мередит Мэтьюзы так старались вырастить идеальных дочь и сына, что у них почти получилось. Соня выросла в уверенности, что только кровь семьи достойна течь в ее венах. Возможно, в детстве это вызывало улыбку – такая преданная любовь сестры к брату, но потом эта связь перешла в нечто порочное, страшное.

Как скрыть несовершенство? Нужно перевести фокус с себя на нечто, требующее большего внимания, большего осуждения. Необходимо пролить свет на другие ожидания, которые не будут оправданы. Соня, конечно, знала, что Фрейя не способна иметь детей. Она узнала об этом за чаем, в учительской, когда Фрейя плакала на ее плече, делясь причиной, по которой связалась с собственным учеником. Но Соня на время затаила это знание, эту слишком личную тайну. И не сказала об этом никому из членов своей семьи, понимая, что рождение наследника – едва ли не единственное, что потребовалось бы от Фрейи в этой холодной, расчетливой семье. Соня преследовала лишь свои интересы, в которых ей была выгодна золовка, не способная осчастливить Лео появлением наследника. Брат должен был принадлежать единолично Соне, лишь ей одной. Да, Фрейя идеально подходила на эту роль – роль громоотвода, прикрытия. Соня безошибочно угадала, кого выбрать, – безобидную пострадавшую, на которую весь город ополчился за ее проступок – связь с собственным учеником. Фрейя была грешна в глазах Сони, так же, как она сама, и Соня решила, что Фрейя станет молчать. Соня ввела подругу в семью в надежде хотя бы на время засиять как прежде. Она хотела, чтобы кто-то другой стал разочарованием. И этим кем-то стала Фрейя.