И эта картинка, Джош, она почти сбывается. Я вижу ее. Фрейя одета в легкое платье, тонкая кофточка на плечах на случай ветра, на ногах парусиновые туфли. То и дело она трогает живот, но спохватывается и пугливо отдергивает руку: она еще не поняла, стоит ли привязываться к ребенку. Я стою чуть дальше, меня заслоняет группа мужчин в мотоциклетной форме. Их широкие спины – идеальное укрытие, Фрейя не заметит меня.

Помост открывается, и толпа начинает подниматься, словно в Ноев ковчег. Я держусь правой стороны, чтобы не потерять из виду Фрейю. Она кажется обескураженной, ноги неаккуратно расставлены, она не пытается скрыть растерянность, отсюда видно, как она бледна от волнения. Мне хочется окрикнуть ее. Ветер такой сильный, что я могу это сделать, и она не услышит. Только обернется, потому что слова по пути растают, а знание войдет в нее. Знание того, что Дилан не придет.

И все же я смотрю туда же, куда смотрит она, словно все может измениться и он правда появится. Никакого чуда не происходит, Дилана нет. Его нет, потому что он ничего не знает.

Он не придет. Знаешь почему, Джош? Потому что я не сказала ему.

Да, ты просила меня, Фрейя. Дала мне инструкции, как я должна поступить… Но теперь, стоя в ожидании у парома, ты полна решимости, считаешь, что Дилану не нужен ребенок, что все твои опасения подтвердились – он думает лишь о себе, и ты злишься на него.

Прости меня, если сможешь. За то, что изменила ход твоей судьбы. Мое молчание убило вашего ребенка. И всех остальных, которые должны были у вас появиться. Да, я уверена: у вас была бы семья и много счастья. И я могла бы стать крестной этого первенца или любого другого малыша, если бы жила по соседству. Когда он бы подрос, вы могли бы оставлять его мне на попечение и уезжать на побережье, на романтический уикенд в летний домик с белым наличником над дверью. А когда бы возвращались, у ребенка были бы сбиты коленки, но Дилан сказал бы, что мальчишек только так и нужно воспитывать.

Да, Фрейя, я почему-то уверена, что это был мальчик.

Прости меня.

Дилан не виноват. Он не знал, что ты ждешь его. Будь уверена, он остановил бы тебя.

Почти у самой вершины трапа я напоследок оглянулась. Фрейя смотрела в сторону автомобильной стоянки, положение ее тела говорило о том, что она сдалась. В ее руке телефон, но она не воспользуется им, ставки слишком высоки, так некстати проснулась гордость. Ее плечи поникли. Только что ее реальность жила ожиданием, но одно отсутствие изменило все. Теперь перед ней стояла насущная задача – подняться на борт, как на эшафот, и отвезти ребенка в Ливерпуль.

Она смирилась. Я читала это в каждом жесте: в покорной поступи, в безвольно повисших кистях, она вся – смирение. Она хотела, чтобы за нее кто-то решил, выдернул из страшного кошмара, но никого нет. Ни меня, ни его. Только ребенок, с которым она распрощалась. Она стала мстительной, только чтобы набраться решимости.

Я ждала, что она примется звонить мне, требуя ответа. Но она не догадалась. Два отсутствия зараз. Чье ранило ее больше? Теперь она знала, как чувствовала себя я.

Она поднялась на паром, прошла мимо меня, не заметив, села на место у окна и до самого Ливерпуля не отводила глаз от воды, отмеряя время до начала новой жизни. Она была свирепа в своем молчании. Никто не сумел бы повернуть назад ход ее мыслей – она была сама цель. Все в ней было предопределено.

Все тайны женщины всегда связаны с чревом, Джош, не знаю, почему так происходит. Ее чрево умерло. Она познала любовь так рано – не просто так. Ее тело говорило ей: торопись, пока способна сделать это. Если бы мы только могли понимать язык тела, могли бы доверять ему, сколь многих ошибок можно было избежать.

Она все узнала потом. Конечно же. Когда вернулась и молчаливым упреком лежала, держась за живот, бросала обиженные взгляды, чтобы Дилан наконец спросил: «Да что происходит?» И тогда, наверное, последовала страшная ссора, а потом, когда она все поняла… Что она тогда испытала – ужас? Ненависть? Гнев? Возможно, она звонила мне. Но я больше не держала ее имя в телефонной книжке. Только в своей голове.

Я носила его вместе с покаянием, там же, где похоронила свои мечты. Да, не удивляйся, Джош, у меня тоже были мечты.

А теперь суди меня за предательство. Суди словами, которые только сможешь найти. Не бойся обидеть, хуже тех, что я могла бы сказать сама, тебе не придумать. Ругай за то, что я смотрела, как твоя сестра стоит там одна, дрожа от страха, как ждет помощи, за то, что глаза ее переполнены разочарованием и обидой. Как я могла смотреть и ничего не сделать? Передо мной лежала моя собственная дорога.

Мы изменили судьбы друг друга. Она забрала мою мечту, мою цель, мое желание. Я ведь тоже строила планы, только мне пришлось отказаться от них. Есть вещи важнее одного исчезновения. Так я всегда считала. Фрейя исчезала с каждым новым событием в своей жизни, они уничтожали ее, пока она не приняла решение нарисовать себя заново. Я тоже сделала это, только на десять лет раньше. В день своего отъезда с острова я решила отказаться от своей миссии. Что это за миссия, ты хочешь знать? Ты крепко стоишь на ногах, не ощущаешь бег жизни, не чувствуешь угрозы. Этот остров нуждается в помощи, его берега зыбки, он видоизменяется, как любой из нас. Этот остров живой, Джош, его нужно беречь для тех, чья нога когда-нибудь ступит на эту землю.

Сейчас я здесь. И кажется, только теперь я научилась беречь. Только теперь. Мне кажется, я не смогу уехать во второй раз, не сумею. Я должна остаться, если хочу действительно что-то изменить. У каждого слова есть эхо. У каждого действия тоже. Это выбор, который за нас делают другие.

Золотой след волос… Если поискать, мы сможем найти золотые нити, наверняка несколько из них спят между досками. Я обнаружила здесь монету с мамонтом. Его кости нашли на побережье, они торчали из земли, громадные белые кости. Говорят, мамонта принес ледник, который сожрал половину нашего острова, но никто толком не знает правды.

Как красиво солнце! Как переливаются его лучи на воде, посмотри, Джош. Теперь солнце может вставать, я позволяю ему, я сделала признание – и теперь жар должен испепелить меня. Свет окрашивает окно, на стекле морозные разводы, видишь, мы не замерзли, во мне бьется горячее сердце. Несмотря на то что я совершила, я все еще жива. И на лице твоем оранжевый луч, поцелуй утреннего солнца, ты его заслужил, но не я.

Но почему ты не злишься? Ведь ты узнал мою правду. Неужели Фрейя уже рассказала тебе? Ах да, конечно, она ведь так любит тебя. Ты всегда был для нее особенным.

Почему ты хочешь обнять меня, только за то, что я вернулась? Ведь ты знаешь, что я грешна. Один мой поступок изменил так много. И все же хочешь быть рядом… Как греют твои руки… Зима совсем близко. Солнца теперь долго не будет. Давай смотреть на лучи, пока они здесь.

Ты знаешь, где она, не так ли? Знал с самого начала. Поддерживал тепло этого очага, единственный человек, которому не все равно… Генри Мэтьюз сказал мне, что Фрейя там, где солнце не садится за горизонт. Он помог ей освободиться, отправиться туда, где ее по-настоящему ждали, в место, полное тепла и улыбок. Ты и Генри помогли ей все начать сначала. Две добрые души, встретившиеся на долгом, изнуряющем пути моей подруги.

Остались лишь ее волосы. Они принадлежали Дилану и должны были покоиться в прошлом. Она срезала их в домике, освободилась от их памяти. Только записка предназначалась мне. Записка с именем и монета, указывающая истинный путь. Мой настоящий дом.

Город из ее сна. Фрейя сумела достичь его. Что ж, большего мне не нужно. Достаточно знать, что она нашла себя, что она превратилась.

Мое место всегда было на острове, а ее – там, за горизонтом. Ее исчезновение заставило меня вспомнить об этом. Наверное, она все еще корит себя за то, что сломала излучину моей жизни и та потекла по иной, неприветливой и далекой дороге. Но ведь и я сделала то же самое. Я тоже повлияла на ее судьбу.

Мы изменили судьбы друг друга, но все же мы любили их. Каждая свою. Теперь все так, как и должно было быть. Теперь все правильно. Кое-что и в самом деле можно исправить. И жить дальше. Жить так, словно ничего не случилось.

Тающий остров

Когда наступило утро и море успокоилось, стали видны последствия его силы. Высокий берег зиял рытвинами. По всей длине холма громадные куски дерна с зеленой травой обломились и сползли на берег.

«Говорят, здесь было сущее месиво», – произносит один из рабочих, качая головой. Их здесь много, и каждый занят своим делом: один оценивает ущерб, другие, одетые в спецкостюмы, руководят расчисткой – камни решают оставить на месте, но нужно собрать все личные вещи, в основном садовые принадлежности, все остальное утащило море, всосало без остатка.

Чуть поодаль стоит руководитель, он только приехал, хмурый и сосредоточенный, с тонкими губами и прозрачным взглядом, в котором будто плещутся морские волны. Он дает указания остальным, но сам внимательно смотрит на обрыв и думает.

Снова и снова прокручивает в голове отчет спасательных служб: женщина ступила на плато, и почти сразу оно отошло от берега, а затем обрушилось. Все случилось так быстро, что члены семьи не успели ей помочь. Они думали, мать на кухне, а она вышла укрыть нарциссы на выступ, где был разбит ее садик. «Он осыпался как карточный домик, – сказали ему, – вода хлестала со всех сторон, так близко море еще не подходило». «Чертовы нарциссы, – выругался он. – Чертова эрозия, чертов песок, чертово море».